Катерина Алейн – В плену Танго (страница 15)

Он резко свернул в знакомый двор престижного дома. Охранник, узнав машину, поспешил поднять шлагбаум. Парковка, лифт на верхний этаж. Его пальцы с силой вдавливали кнопку. Он был не в себе. И именно поэтому должен был увидеть ее. Сейчас.

Дверь открылась почти мгновенно, будто она ждала. Жанна Львовна стояла на пороге в шелковом пеньюаре цвета слоновой кости, с безупречной, будто только что от стилиста, укладкой. Но в ее глазах, обычно таких уверенных, читалась настороженность, быстро сменившаяся сладкой улыбкой.

– Егорушка, какая неожиданность! Что случилось? Ты выглядишь ужасно. Опять эта… история с танцовщицей выбила тебя из колеи?

Он прошел мимо нее в гостиную, пропахшую ладаном и дорогой амброй, не отвечая. Воздух здесь всегда казался ему густым, липким, как сироп.

– Закрой дверь, мама. И сядь. Нам нужно поговорить.

Ее брови поползли вверх. Она медленно закрыла дверь и изящно, с достоинством, опустилась в свое любимое кресло у камина (искусственный огонь, но очень дорогой).

– Говори. Ты меня пугаешь. Твои дела? Контракт?

– Маргарита Вышнепольская, – произнес он, останавливаясь прямо перед ней, заслоняя собой свет от торшера. – Ее дочь сейчас в Германии. Операцию на позвоночнике после аварии оплатил я. А до аварии ее выселили из квартиры. Квартиру, которую ее мать завещала фонду «Милосердие». Ты знаешь такой фонд, мама?

Мгновенная, идеально сыгранная неподвижность. Легкое, растерянное движение изящной рукой к виску.

– «Милосердие»? Боже, сынок, в городе десятки фондов. Я, может, и перечисляла куда-то… Благотворительность – долг каждого состоявшегося человека. Я всегда тебя этому учила.

– Не ври мне! – его голос грянул как удар хлыста, заставив ее вздрогнуть, и на этот раз фальшь дрогнула. – Учредитель – твой дальний родственник по линии твоей сестры! Тридцать процентов денег уходят в офшоры через цепочку фирм-однодневок! Это не благотворительность, это отмывочная схема! И эта схема оставила их с ребенком-инвалидом на улице!

Жанна Львовна вскинула подбородок. Сладкая маска сползла, обнажив холодную сталь. Ее глаза стали узкими, оценивающими.

– И что? Ты сейчас будешь обвинять меня в том, что какая-то мать-одиночка не смогла удержать свое жилье? Она, наверное, сама виновата – не платила за что-то, вела разгульный образ жизни… А ты, вместо того чтобы верить родной матери, идешь на поводу у первой попавшейся…

– У ЖЕНЩИНЫ, КОТОРАЯ СПАСАЕТ СВОЕГО РЕБЕНКА! – он наклонился к ней, и его лицо исказила такая ярость, что она отпрянула вглубь кресла. – В отличие от тебя! Ты знала! Ты всегда в курсе всех скользких дел в городе. Ты знала, куда ушла та квартира! Ты, с твоими связями, могла остановить это одним звонком! Но ты не стала. Потому что это была удобная возможность добить ту, кого ты когда-то выгнала из моей жизни! Потому что для тебя это просто актив, мама, верно? Еще один кирпичик в твоей финансовой пирамиде!

– Я защищала тебя! – ее голос взвизгнул, теряя все бархатные нотки, становясь визгливым и острым. – Она была неподходящей! Хищницей! Она опутала бы тебя, подсунула бы первого попавшегося ребенка и…

– ЭТО МОЙ РЕБЕНОК! – он выкрикнул это так, что, казалось, содрогнулись хрустальные подвески на люстре. В его крике была не только ярость, но и боль, прорывающаяся наружу восьмилетней давности. – Я сделаю тест ДНК, и если это так… То ты понимаешь, что это значит? Это значит, что ты не просто солгала. Ты украла у меня семь лет жизни с моей дочерью! Ты сделала ее калекой дважды – сначала предав, лишив отца, а потом, через свои грязные схемы, лишив крова над головой!

Она вскочила. Ее лицо горело негодованием, в котором уже не было места притворству. В ее глазах вспыхнул тот самый хищный, расчетливый огонь, который он иногда ловил в деловых переговорах, но никогда – в материнском взгляде.

– Как ты смеешь! Всё, что ты имеешь – благодаря мне! Я таскала тебя по лучшим врачам (хотя зачем, если ты все равно веришь первой стерве!), я вкладывала в твое образование каждую копейку, я строила для тебя связи, пока ты играл в бизнес! А теперь ты бросаешься на меня из-за какой-то… парии и ее несчастного уродца? Да она тебе втюхала кого угодно! Она видит, что ты разбогател, и решила разыграть карту жертвы! Ты наивный, слепой дурак, Егорушка!

Он слушал этот поток яда, и с каждым словом в нем что-то окончательно и бесповоротно умирало. Последние иллюзии. Последняя надежда, что в ее манипуляциях была хоть капля истинной заботы.

– «Несчастный уродец», – повторил он тихо, почти шёпотом. И в этой тишине было больше ужаса, чем в его крике. – Моя возможная дочь. Риту, которая прошла через ад, который отчасти и ты ей устроила, ты называешь парией. И всё это – ради чего? Чтобы я остался твоим маленьким Егорушкой? Твоей вечной, самой ценной инвестицией? Твоим банкоматом с ножками? Так, мама? Правда ведь?

Она замерла, осознав, что зашла слишком далеко и вывернула наружу свое истинное лицо. Паника, быстрая и холодная, мелькнула в ее глазах. Она попыталась резко сменить тактику, голос снова стал шелковистым, дрожащим, в нем появились слезы:

– Сынок, ты не понимаешь… Я говорю это от боли, от страха за тебя… Мы оба устали, на нервах… Давай обсудим всё спокойно завтра. Я все объясню… Были врачи, были риски… Я могла что-то не так понять… Я просто хотела уберечь тебя от корыстных женщин!

Это было не признание. Это было уклонение в сторону тумана. Но для него этого было достаточно. Стена рухнула, обнажив пустыню.

– Все кончено, мама, – сказал он, и в его голосе звучала не ярость, а смертельная, ледяная усталость. – С завтрашнего дня твои счета, твои «благотворительные» фонды, твои инвестиции – все пройдет через аудит моих людей. Ты получишь очень хорошее, даже роскошное содержание. Но больше ты не придешь ко мне в офис. Не будешь звонить моим партнерам. Не будешь решать, кто мне «подходит». И если тест ДНК подтвердит мое отцовство… – он сделал паузу, глядя в ее побелевшие, искаженные страхом и злобой черты, – тебе лучше не появляться на моем горизонте вообще. Никогда. Поняла?

Ее лицо исказилось. Это был не просто гнев. Это была ярость собственника, теряющего самый ценный актив.

– Ты… ты не посмеешь. Я твоя мать! Я рожала тебя! – это уже был не крик, а хриплый, полный ненависти шепот.

– Именно потому, что ты моя мать, я даю тебе выбор: тихо уйти с большой пенсией или громко проиграть войну, которую ты сама начала. И проиграть всё. Решай.

Он развернулся и пошел к выходу. Сзади донесся сдавленный, животный звук – не плач, а скорее рычание загнанной в угол и загнанной же в собственную ловушку хищницы.

– Она тебя погубит! Ты вернешься ко мне на коленях, когда она выжмет из тебя все соки и бросит! Ты останешься один! Я предупреждаю!

Он не обернулся. Дверь закрылась, отсекая ее проклятия. Он спустился на парковку, сел в машину, уронил голову на руль. Дрожь, которую он сдерживал все это время, вырвалась наружу. Не от страха. От осознания чудовищной пропасти. Он только что объявил войну единственному человеку, который, как он искренне верил тридцать с лишним лет, любил его безусловно. И ради чего? Ради горькой правды, которую он сам ненавидел. Ради женщины, которая его презирала. Ради девочки, которую, возможно, никогда не сможет назвать дочерью, но чья судьба стала тем самым ледорубом, расколовшим лед его собственной жизни.

Он завел двигатель и рванул с места, не зная куда. Просто в ночь, туда, где огни были не такими яркими, а тени – длиннее. И по жестокой иронии, его маршрут сам собой потянулся в сторону того спального района, где в холодной однушке, все еще чувствуя во рту привкус страха и металла от давней аварии, пыталась заснуть женщина, ставшая камнем преткновения и зеркалом, в котором он с ужасом увидел свое истинное отражение.

Два острова боли, разделенные океаном лжи, недоверия и абсолютно разного понимания таких простых слов, как «любовь», «помощь» и «семья». И единственная нить, что их связывала в эту ледяную декабрьскую ночь, – это тихая, невидимая жизнь девочки за тысячи километров. Девочки, которая, сама того не ведая, своим хрупким дыханием запустила маховик расплаты за все грехи прошлого.

Глава 7

Тишина в больничной палате была особой – не отсутствием звука, а его искажением. Она была густой, тягучей, как наркоз, проникающим в самое сознание и приглушающим все, кроме пугающей, преувеличенной ясности отдельных деталей. Рита сидела на жестком пластиковом стуле, вцепившись пальцами в его холодный край, и слушала. Слушала мерный, монотонный писк кардиомонитора, вычерчивающий на зеленом экране зубчатый след жизни ее дочери. Каждый писк был ударом маленького молоточка по наковальне ее терпения. Скрип резиновых подошв за дверью, чьи-то приглушенные шаги, доносящийся издалека плач – все это складывалось в жуткую симфонию чужого горя, в которой теперь была и ее партия. Самая страшная.

Она не отрывала взгляда от Вари. Девочка спала под действием сильнодействующих анальгетиков, ее лицо на белой подушке казалось фарфоровым, почти прозрачным. Длинные ресницы отбрасывали тени на синяки под глазами – синяки усталости, шока, боли. Иногда ее веки вздрагивали, зрачки бегали под тонкой кожей. Что ей снилось? Тот самый скользкий поворот? Удар? Или, может, еще что-то из прежней жизни – танцевальный зал, солнечный луч на паркете, мамины руки, подбрасывающие ее вверх со смехом? Рита боялась думать об этом. Боялась, что сны дочери уже навсегда отравлены тем звуком – глухим, сокрушительным ударом металла о кирпич, который теперь вечно жил и в ее собственных ушах.