Катерина Алейн – В плену Танго (страница 14)
Дверь закрылась с мягким щелчком, отсекая внешний мир. В салоне было тихо, тепло и пахло кожей, древесным ароматизатором и чужим, дорогим парфюмом – не его, а чем-то нейтральным, безличным, как в хорошем отеле. Мягкое сиденье обволакивало уставшее тело. Музыка – тихий, ненавязчивый джаз. Это была не просто поездка. Это была инсценировка нормальности, благополучия, которых у нее не было и быть не могло. И этот контраст между внешним комфортом и внутренней разрухой был невыносим.
Рита прислонилась головой к прохладному стеклу, глядя на мелькающие огни витрин, гирлянд, фонарей. Город готовился к празднику, к которому она не имела никакого отношения. Веки предательски смыкались. Тело, получив сигнал «безопасности» и «покоя», начало отключаться. И это было ошибкой. Расслабление – опасная роскошь. Оно открывало шлюзы, которые она так тщательно держала на замке.
Машина плавно закладывала вираж, шины мягко шуршали по снежной каше. Звук. Резкий, но привычный. И вдруг – щелчок в сознании. Плавность сменилась другим ощущением. Не сейчас. Тогда.
В салоне потрепанного такси пахло потом, бензином и усталостью. Рита сидела сзади, крепко обнимая шестилетнюю Варю. Девочка, несмотря на спортивный костюм, одетый под плотный пуховичок, была закутана в большой шерстяной плед – вечер выдался прохладным, резким, с колючим ветром, и Рита, как всегда, перестраховывалась. Они возвращались с тренировки Риты. Варя, как часто бывало, поехала с мамой – посмотреть, поболтать в раздевалке с другими тренерами, которые души в ней не чаяли. Девочка была абсолютно здорова – живой, яркий, гибкий ребенок, который обожал кружиться под музыку в пустом зале, когда у мамы выдавалась свободная минутка. Никаких операций, никаких диагнозов. Только светлое, беззаботное детство, которое Рита выстраивала для нее ценою невероятных усилий.
«Мамочка, у тебя волосы пахнут паркетом и… победой!» – прошептала Варя, уткнувшись носом в ее шею.
– Это не победа, солнышко, это просто работа, – улыбнулась Рита, гладя дочь по волосам, чувствуя под ладонью тонкие, шелковистые пряди. Она держала ее просто, по-матерински, позволяя той устроиться поудобнее. Варя прижалась к ней, усталая от впечатлений, но довольная.
– А мы скоро будем дома? Я хочу дорисовать того снеговика, которого начала утром.
– Скоро, зайка. Очень скоро.
– Мам, а можно мне завтра на тренировку? Только посмотреть? Я буду сидеть тихо-тихо!
– Посмотрим, – ответила Рита, целуя ее в макушку. Сердце сжималось от нежности и той вечной, тлеющей тревоги, что жила в ней с момента рождения Вари. Тревоги, что мир может в любой момент отнять это счастье.
Она не могла знать, насколько пророческими окажутся ее опасения.
Таксист, молодой парень с уставшим лицом, нервно поглядывал на часы. Видимо, спешил на следующий заказ. Он лихо лавировал в предновогоднем потоке, улицы были забиты до отказа. Снег, выпавший днем, превратился в кашу, которую развезли колеса. Дорога была скользкой, но он, казалось, не придавал этому значения, резко перестраиваясь и подрезая других.
Рита почувствовала беспокойство.
– Пожалуйста, поаккуратнее, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
– Да все нормально, – буркнул водитель, не оборачиваясь. – Все спешат, все торопятся.
Они выезжали на широкую, хорошо освещенную улицу. Светофор впереди горел зеленым. Казалось, еще немного – и они свернут в свой тихий двор. Варя уже начала дремать, ее дыхание стало ровным и глубоким.
И вдруг из-за поворота на встречную полосу, не справившись с управлением, вынесло огромный внедорожник. Он шел в заносе, беспорядочно крутясь, как волчок. Таксист, увидев эту массу, несущуюся прямо на них, отчаянно ударил по тормозам и вывернул руль вправо.
Раздался душераздирающий визг покрышек, теряющих сцепление со льдом. Рита инстинктивно, изо всех сил прижала к себе Варю, пытаясь стать для нее щитом, укрыть своим телом. Но инерция была чудовищной.
УДАР.
Глухой, сокрушительный, в самое нутро. Не в другую машину. Они, не успев свернуть, на полной скорости врезались в угол кирпичного дома. Удар пришелся точно в правую заднюю дверь – туда, где сидела Варя, прижатая к матери.
Стекло посыпалось градом. Резкий хлопок подушки безопасности спереди. Риту с невероятной силой швырнуло вперед, а затем – в сторону. Ее голова ударилась о стекло, мир поплыл в красных бликах. Но самое страшное – она почувствовала, как маленькое, теплое тельце вырывается из ее ослабевших рук под страшным давлением металла, вминающегося внутрь.
– ВАРЯ!
Девочка не закричала. Она издала короткий, сдавленный звук, похожий на стон: «Ма-ам…» – и затем наступила тишина. Глубокая, леденящая.
Рита, превозмогая боль и головокружение, откинулась назад. Картина, открывшаяся ей, навсегда врезалась в память. Варя лежала на сиденье, неестественно скрючившись. Ее глаза были открыты, полные немого ужаса и непонимания. Она не плакала. Не двигалась.
– Варенька! Доченька, дыши! – Ритин голос сорвался на хриплый шепот. Она попыталась дотронуться, но ее собственная правая рука странно повисла, не слушаясь. В груди дышало огнем. Но это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме неподвижной фигурки дочери.
– Девочке плохо? – донесся испуганный голос кого-то из прохожих, рискнувших подойти к этой груде металла. – Я… я скорую…
Рита не слышала. Она смотрела на Варино лицо и чувствовала, как рушится вся ее вселенная. В одно мгновение. Из-за скользкой дороги, усталого водителя, тупого угла кирпичного дома. Из-за жестокой, бессмысленной случайности. Ее здоровую, жизнерадостную, сияющую девочку только что вырвали из обычного мира и швырнули в кромешную тьму. И она, Рита, сидевшая рядом, ничего не смогла сделать. Ничего.
Боль пришла позже. Когда приехала скорая, когда медики с лицами, полными профессиональной скорби, осторожно извлекали Варю из исковерканной ловушки. Когда один из врачей, осматривая Риту, сказал: «У вас, кажется, перелом ноги. Вам тоже надо в больницу». Она отмахнулась, кричала, что должна быть с дочерью. Ей вкололи что-то, от чего мир поплыл, но сознание цеплялось за одно: хруст, который она услышала, когда спасатели двигали Варин хрупкий позвоночник, чтобы зафиксировать его. Звук, похожий на ломающиеся сухие веточки.
Рита вздрогнула, резко выпрямившись, как от удара током. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди. Холодный пот выступил на лбу и спине. Она судорожно, с присвистом вдохнула воздух, пахнущий чистотой и деньгами. За окном мирно текли огни благополучного ночного города. Никакой аварии. Никакого визга тормозов. Только плавный ход машины и томный саксофон из динамиков.
«Кошмар. Просто флешбек. Все кончилось. Варя жива. Она в безопасности», – бормотала она про себя, сжимая дрожащие руки так, что ногти впились в ладони. Но тело не обманешь. Каждая клетка помнила. В груди ныла призрачная боль от ушибленных тогда ребер. Правая нога, в которой когда-то срослась кость, сжалась судорогой. В горле стоял ком.
Таксист, встревоженный ее резким движением и смертельной бледностью, отразившейся в зеркале, осторожно спросил:
– Маргарита Львовна, все в порядке? Остановиться? Воды?
– Нет, – выдавила она, отводя взгляд. – Ничего. Едем. Просто… вспомнила.
Она снова отвернулась к окну, но уже ничего не видела. Перед глазами стояло лицо Вари в тот последний, мирный миг перед ударом – уставшее, детское, доверчиво прижавшееся к ней. И затем – пустота. Беспомощное маленькое тело, сломленное жестокостью случая. Тишина вместо смеха.
Машина подъехала к ее дому. Рита вышла, поблагодарив водителя механически, и медленно, как глубоко раненая, пошла к подъезду. Ноги не просто болели. Они почти не держали. Адреналин от пережитого заново кошмара смешался с физическим изнеможением. Она понимала теперь с кристальной яростью, почему каждый раз садясь в такси, ее охватывал холодный пот. Почему это был не транспорт, а портал в самый страшный день ее жизни. И Краснов, этот слепой, наглый идиот, своим «заботливым» жестом невольно швырнул ее в самое пекло памяти. Он думал, что делает хорошо. Он всегда думал, что знает, что для нее лучше. Как и его мать.
«Как ты вообще после этого… стоишь? Не то что танцуешь?» – его сегодняшний вопрос, заданный сквозь стиснутые зубы, когда у него наконец-то хоть что-то стало получаться, прозвучал в ее памяти. Он спрашивал о силе. О стойкости. О том, что нельзя купить ни за какие деньги.
«А как иначе? – мысленно кричала она в ночь, поднимаясь по лестнице, потому что лифт снова сломался. – Лечь и сдохнуть? Позволить вам, Красновым этого мира, растоптать все окончательно? Нет. Я буду стоять. Я буду танцевать. Пока бьется сердце. Пока она борется там. Это мой бунт. Мой способ сказать жизни и тебе: «Я не сломалась». Даже если каждый мой шаг – по лезвию. Даже если каждый танец с тобой – это предательство самой себя».
Его машина, черный мощный снаряд, рассекала ночную пустоту центральных проспектов. Егор Краснов ехал не просто быстро. Он бежал. От себя. От ощущения, что почва уходит из-под ног. От яда сегодняшней «тренировки», которая была больше сеансом групповой психотерапии в аду. Его тело помнило ее напряжение, ее холод, ее абсолютное, беспримесное презрение. А его разум теперь знал правду о фонде «Милосердие», которую нашел Витя. И эта правда звенела в ушах в такт словам Риты: «Твоя мать сказала то, что было выгодно твоей матери».