Катерина Алейн – В плену Танго (страница 13)
– Маргарита Львовна? – голос был вежливым, почтительным, но в нем слышался знакомый холодный оттенок. Голос из того самого мира, где все решают бумаги и связи. – Добрый вечер. Вас беспокоит Андрей Карелин, помощник Виктора Сергеевича, помощника господина Краснова.
Рита замерла. Кровь медленно отхлынула от лица.
– Что вам нужно?
– Господин Краснов поручил нам в срочном порядке разобраться с вашей жилищной ситуацией. Нам потребуются документы на старую квартиру, данные о фонде «Милосердие», любые договоры и уведомления. Мы готовы начать процедуру оспаривания завещания в суде и вернуть вам жилье. Для ускорения процесса нам также потребуется ваша доверенность и…
Он говорил быстро, деловито, выкладывая план действий как готовое решение. И каждая его фраза была спичкой, поднесенной к бикфордову шнуру ее терпения.
– Стоп, – перебила она, и ее голос прозвучал тихо, но с таким ледяным свинцом, что помощник на другом конце провода на секунду замолчал. – Кто вам дал право копаться в моей жизни?
– Маргарита Львовна, я понимаю ваши эмоции, но господин Краснов действует исключительно из…
– Из чего? Из желания еще раз показать, что он тут хозяин? Что все проблемы решаются по щелчку его пальцев? Вы передайте господину Краснову, – она говорила четко, отчеканивая каждое слово, – что моя жилищная проблема – это МОЯ проблема. Проблема, которая родилась не вчера. И решать ее буду я. Сама. Когда смогу. И каким образом – решу тоже я. Мне не нужны его юристы, его спецоперации и его благотворительность, на которую потом придется отрабатывать каждую секунду. Понятно?
В трубке повисло короткое, ошарашенное молчание.
– Но… Маргарита Львовна, это нерационально. У нас есть ресурсы, чтобы…
– А у меня есть принципы, – оборвала его Рита. – И один из них – не брать то, за что потом придется расплачиваться свободой. Все. Больше не звоните по этому вопросу.
Она положила трубку. Руки дрожали мелкой, нервной дрожью. Не от страха. От бешенства. Он даже не потрудился позвонить сам. Послал слугу. Как царь – провинциальному бунтарю, предлагая милость в обмен на покорность.
Она встала, подошла к окну, распахнула форточку. Морозный воздух обжег легкие. Она глубоко, с силой вдохнула, пытаясь потушить пожар внутри. Не получилось. Он, Краснов, был повсюду. Он купил ее время, вторгся в ее пространство, теперь лез в ее прошлое, пытаясь «исправить» ошибки, к которым сам, через свою мать и созданную ею систему ценностей, был причастен. Фонд «Милосердие»? Кто знает, может, его матушка, Жанна Львовна, была знакома с такими же «благотворителями»? Мир хищников был тесен.
Она вернулась к столу, сунула конверт с завещанием обратно в коробку, захлопнула крышку. Эти битвы – с фондом, с прошлым – сейчас были ей не по силам. У нее была одна задача – десять уроков. Выстоять их. Дождаться Вари. Все остальное – белый шум.
Но где-то в глубине, под пластами усталости и ярости, шевельнулась крошечная, слабая мысль. Мысль о том, что он, возможно, действительно пытался помочь. Не просто купить, а помочь. И она эту попытку затоптала в грязь, с наслаждением показав ему его место. Потому что доверие было сожжено дотла. Вместе с квартирой. Вместе с верой в родных. Вместе с ее старым, наивным «я».
Они были не просто из разных миров. Они были из разных вселенных, где даже язык «помощи» и «благодарности» звучал по-разному. Для него помощь – это проект, задача для подчиненных, строка в отчете. Для нее – это вопрос выживания и сохранения последних крох достоинства. То, что он предлагал, отнимало у нее это достоинство, превращая ее из бойца в просительницу. То, что она требовала – уважения к ее границам, к ее праву на собственный ад и свою борьбу – было для него непонятной, вредной, иррациональной прихотью.
Она погасила свет на кухне и осталась стоять в темноте, глядя на слабый отсвет фонаря во дворе на потолке. До следующего урока оставалось меньше двенадцати часов. И она знала – он придет. Не извинится за звонок своего помощника. Скорее всего, даже не вспомнит. Он придет требовательным, нетерпеливым учеником, ожидающим, что его деньги уже должны были волшебным образом превратить его в танцора. А она будет стоять напротив, закованная в свою броню из боли, ярости и непродажных принципов, готовая снова вести эту изматывающую, бессмысленную войну на гладком паркете. Войну, где каждое прикосновение будет напоминать о пропасти между ними. О том, что общего у них нет ничего. Абсолютно.
Кроме скользких следов от его неправильной обуви на полированном дереве. И кроме хрупкой, за тысячи километров, девочки, чье существование было одновременно и единственным мостом между ними, и самой глубокой, непреодолимой пропастью, вырытой годами лжи, предательства и разного понимания слова «помощь».
Глава 6.
Звон метронома все еще стоял в ушах, сливаясь с ритмом шагов по пустому коридору танцевальной школы. Каждый шаг отдавался в ступнях колющей, хорошо знакомой болью – визитной карточкой Егора Краснова как ученика. Второй день, который они полностью провели в танцевальном зале, был не просто адом. Это была мастерская демонстрация того, как можно быть абсолютно беспомощным, обладая всеми ресурсами мира. Он в новых, нелепо дорогих танцевальных туфлях уподобился быку, убежденному, что он филигранный ювелир. Он не наступал на ноги – он вколачивал их в паркет. Он не вел – он прокладывал путь силой, как бульдозер. «Вы должны чувствовать, а не толкать!» – ее голос звучал механически, заученной фразой из учебника для самых безнадежных. «Я чувствую, что ты меня ненавидишь, – рычал он в ответ, и пот с его виска капал на ее руку. – И это единственное, что я тут чувствую!»
И он был прав. Ненависть была той самой адреналиновой смазкой, которая позволяла ей выстоять этот час. Но не только ненависть. Было отвращение к его насильственной, грубой энергии. Было леденящее презрение к его попыткам купить мастерство, как покупают новую машину. И было что-то еще, самое опасное – проблеск чего-то человеческого в его глазах, когда после очередной совершенной им нелепости их взгляды случайно встречались в зеркале. Не ярость. Стыд. Растерянность. И это выбивало ее из колеи сильнее любой агрессии. Со зверем можно бороться. Над неуверенным можно возвышаться. А что делать с человеком, в котором вдруг проглядывает тень того мальчика, которого когда-то, может быть, и можно было полюбить?
Он молча, тяжело дыша, собирал свои вещи. Его спина, обычно такая уверенная, была ссутулена. Он не сказал «до завтра». Просто кивнул, его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на глубоких тенях под глазами – отметинах бессонных ночей у постели Вари и теперь – тревоги за ее полет. Он что-то хотел сказать. Его губы дрогнули. Но в итоге он лишь резко отвернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в раздевалке.
Рита осталась в зале, опустошенная не физически, а морально. Боль в ногах была лишь фоном. Главной болью была эта вынужденная близость, этот танец-борьба, где каждое прикосновение было не просто неловким, а символическим – напоминанием о власти, о долге, о прошлом, которое впивалось в нее когтями. Ей нужно было ехать домой. В пустую, гулкую квартиру, где единственным звуком будет тиканье часов и гул холодильника. Ждать звонка из Германии, чтобы пообщаться с дочкой, узнать, как у нее прошел сегодня день.
Она спустилась, автоматически рассчитывая маршрут: пешком до метро, две пересадки, автобус, снова пешком. Полтора часа минимум. Ее тело, измученное и физически, и морально, посылало сигналы бедствия. Но иного выбора не было.
У выхода из школы, у тротуара, стояло такси. Не просто машина с шашечками, а черный, ухоженный седан бизнес-класса. Водитель в форме, заметив ее, вышел и открыл заднюю дверь
– Маргарита Львовна? Для вас. Заказано господином Красновым.
Она замерла. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Первая реакция – яростный, внутренний протест. Наглость! Контроль! Очередная демонстрация: «Я могу купить даже твой комфорт, твое время, твое право не ехать в давке». Рука сама сжалась в кулак. Она открыла рот, чтобы сказать резкое «Нет, спасибо» и отправиться на свою добровольную Голгофу.
Но тут ее тело взбунтовалось. Ноги, будто налитые свинцом, горели огнем. Спина ныла тупой, изматывающей болью. Легкие, привыкшие к нагрузке, сейчас с трудом ловили холодный воздух. Мысль о давке в душном вагоне, о толчеях на пересадках, о долгой дороге в одиночестве вызывала почти физическую тошноту. Это была не просто усталость. Это было истощение всех резервов. И он, черт возьми, знал это. Расчетливый, холодный хищник. Он подсовывал отравленный подарок, зная, что у нее нет сил отказаться.
Битва между гордостью и выживанием длилась считанные секунды. Гордость кричала: «Не сдавайся! Не позволяй ему диктовать!» Выживание, мудрое и циничное, шептало: «Ты нужна Варе собранной и сильной завтра. Ты не имеешь права развалиться сегодня. Прими эту постыдную милостыню. Конвертируй ее в силы для новой битвы».
Она проиграла. Себе. Ему.
– Спасибо, – глухо, не глядя на водителя, бросила она и, скрипя зубами от ненависти к самой себе, скользнула на заднее сиденье.