Катерина Алейн – В плену Танго (страница 12)

Адрес был на другом конце города, в спальном районе, который казался краем света. Хозяйка, Галина Петровна, оказалась суровой женщиной лет шестидесяти с пронзительным, испытующим взглядом. Осмотр квартиры был молниеносным: одна комната, совмещенная с «гостиной», крохотная кухня, санузел. Чисто, но бедно. Зато пол – линолеум, пороги почти отсутствовали, до остановки – две минуты.

– Кто будет жить? – коротко спросила Галина Петровна.

– Я и моя дочь. Ей восемь. Она… после аварии. Передвигается с трудом, нужна кровать специальная.

– Инвалид, значит, – констатировала женщина, и в ее глазах что-то мелькнуло. Не жалость. Что-то вроде понимания. – Муж?

– Нет.

– Деньги есть?

Рита выдохнула. – Есть на три месяца вперед и залог. Но это… это последнее. Больше нет ничего.

Галина Петровна долго смотрела на нее, на ее изможденное, но гордое лицо, на потрескавшиеся от нервов и холода руки.

– Ладно, – резко сказала она. – Беру. Но правила: плата строго по числам. Шуму не терплю. Порчу – за ваш счет. И соседи у меня тут пьющие. Сама разбирайся. Ключи.

Она протянула два ключа. Рите показалось, что она протягивает соломинку тонущему. Но соломинка была ледяной и резала ладонь.

– Спасибо, – прошептала Рита, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Это была не радость. Это было изнеможение.

Утро десятого дня было серым, безнадежным. Варю из больницы пока не стали выписывать, и это стало находкой – медсестры, сжалившись, обещали присмотреть. Рита приехала в старую квартиру одна. Грузчики, два немолодых таджика – Азамат и Рустам, – ждали у подъезда, куря в сторонке. Они видели таких, как она, много раз. Их лица были усталыми и отстраненными.

Квартира, еще не тронутая, была полной. Но эта «полнота» была обманчива – она состояла из воспоминаний, вросших в стены. Рита стояла посреди гостиной и медленно окидывала взглядом все, что предстояло оставить или вывезти в убогий новенький «дом».

Ее взгляд упал на стену у окна. Там, на скромных, когда-то позолоченных крючках, висели ее награды. Не все, конечно, самые значимые: две медали с чемпионата страны, кубок «Надежда России», несколько дипломов в рамках. Это были не просто безделушки. Это были вехи ее старой жизни, жизни, где боль измерялась растяжениями, а победа – аплодисментами зала. Где она была не матерью-одиночкой в отчаянии, а звездой, парившей над паркетом.

К ним, как магнитом, потянулась ее рука. Она сняла первую медаль. Металл был холодным. Ленточка выцвела. Чемпионат России. Юниоры. Первое место. Она помнила тот день. Помнила платье, цветы, лицо мамы в зале – еще здоровой, еще своей. Помнила, как потом они с мамой ели мороженое, смеясь, строили планы на большой спорт.

Резким движением она сдернула медаль со стены. Крючок, вбитый много лет назад, с хрустом вылетел из штукатурки, оставив некрасивую дыру. Потом – вторую. Потом – кубок. Он был тяжелее. Она обхватила его обеими руками, словно пытаясь в последний раз ощутить его вес – вес той победы, того триумфа. Но триумф рассыпался в прах, оставив в руках лишь холодный, бездушный пластик под видом хрусталя.

Она складывала их в пустую картонную коробку из-под телевизора. Каждый предмет отрывался со звуком – щелчком, хрустом, глухим стуком. Каждый оставлял на стене рану – дыру, скол, белое пятно на обоях. Это было похоже на ампутацию. Она отрезала от себя части собственной души и бросала их в картонную могилу.

Азамат и Рустам, войдя за очередной партией вещей, замерли на пороге, наблюдая за этим странным, почти ритуальным действом. Они молчали. Потом Азамат, старший, тихо сказал: «Дамша (сестра), может, помочь?»

– Нет, – коротко бросила Рита, даже не оборачиваясь. – Это мое.

Она сняла последний диплом. За стеклом улыбалось ее юное, сияющее лицо. Она не смогла смотреть. Резко перевернула его лицевой стороной вниз и бросила в коробку. Теперь стена была голая, уродливая, в шрамах. Как и она сама.

Вынос вещей проходил в гнетущем молчании, прерываемом только короткими указаниями: «Кровать только Варину аккуратно погрузите – чтобы она работала». Грузчики работали молча, эффективно, избегая ее глаз. Им было неловко. Они видели в этих вещах не хлам, а чью-то боль, и торопились поскорее закончить эту неприятную работу.

Когда вынесли последнюю коробку с книгами Вари, в квартире стало пусто и звеняще. Остались только голые стены, мебель, которую Рита оставляла, потому что ее просто некуда было тащить с собой, и та самая израненная стена у окна. Рита прошлась по комнатам в последний раз. На кухне провела рукой по подоконнику, где Варя любила расставлять своих нарисованных котиков. В спальне посмотрела на то место, где стояла ее кровать. Здесь было начало. И здесь же – конец.

В дверь постучали. Вошли двое: тот самый юрист в костюме и с ним – женщина. Лет сорока пяти, в идеальной норковой шубе короткого кроя, с безупречным макияжем и каменным, не терпящим возражений лицом. Запах дорогих духов въелся в пустую квартиру, словно отметив территорию.

– Маргарита Львовна? – сказала женщина, не здороваясь. – Я представитель фонда «Милосердие», отвечаю за прием имущества. Осмотрим?

Она прошлась по комнатам, ее каблучки четко отстукивали по голому паркету. Она не смотрела на Риту. Она оценивала состояние «актива». Юрист что-то отмечал в планшете.

– Паркет требует шлифовки, – констатировала женщина, прищурившись. – Стены – переклейка обоев, местами штукатурка повреждена. – Ее взгляд скользнул по стене с дырами от крючков. – Ванная? Сантехника старая. Учтем при финальной оценке.

Каждое ее слово было ударом маленького, острого ножа. Рита стояла посередине гостиной, сжимая в кармане куртки ключи. Она чувствовала себя не человеком, выселяемым из дома, а бракованным товаром, который мешает провести инвентаризацию.

– Ключи, – женщина протянула руку, наконец глядя на нее. Взгляд был пустым, как у бухгалтера, принимающего канцелярские скрепки.

Рита медленно вынула связку. Два ключа – от входной двери с домофоном и от квартиры. Они были теплыми от ее ладони, от последнего, отчаянного сжатия. Она положила их на холодную, ухоженную ладонь. Та моментально сжала пальцы, убрав ключи в карман шубы.

– Спасибо, – сказала женщина без тени благодарности. – Можете быть свободны. Ремонтная бригада заедет завтра.

Она развернулась и пошла к выходу, юрист следом. На пороге обернулась:

– И да… удачи. На новом месте.

Фраза прозвучала так цинично, так издевательски, что у Риты перехватило дыхание. Она не нашлась, что ответить. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал громко, окончательно, как приговор.

Она осталась одна в пустой, чужой квартире. На минуту. Потом глубоко, с судорожным всхлипом вдохнула, вытерла лицо рукавом куртки – слез не было, они высохли, не успев родиться, – и вышла в подъезд. Больше ей здесь нечего было делать.

На улице у тротуара ее ждала грузовая «Газель» с полуопущенным задним бортом. Азамат и Рустам уже закрепили последние коробки. Увидев ее, Азамат молча полез в кабину, достал бутылку с водой и протянул ей. Рита, глядя в его усталые, но не лишенные участия глаза, молча покачала головой. Она не могла проглотить ни глотка.

Она села в кабину рядом с водителем, грузным молчаливым мужчиной. Машина тронулась. Рита не обернулась. Она смотрела в лобовое стекло на мокрый асфальт, по которому бежали серые струи дождя. Они ехали через весь город, от центра, где осталась ее разбитая жизнь, на окраину, в новую, убогую реальность. Она думала только об одном: Мама, как ты могла? Как ты могла нас предать? Ответа не было. Был только стук дворников и гул двигателя, увозивший ее все дальше от себя прежней.

Рита сидела за кухонным столом в съемной однушке, сжимая в руках тот самый конверт с завещанием. Слез не было. Их выжгло давно. Осталась только та самая холодная, острая как бритва ярость, которую она носила в себе как броню. Ярость на мать, сбежавшую в мир иллюзий и оставившую их на растерзание. На фонд «Милосердие» и его холеных хищников в норковых шубах. На систему, где человеческое горе – лишь строчка в отчете о прибыли. И на него, Егора Краснова, который жил в своем стеклянном мире, где все решали деньги, и даже представить не мог, что такое – срывать свои награды со стен, потому что они больше не имеют цены, кроме как в виде шрамов на штукатурке.

Его предложение «решить вопрос с жильем», брошенное вчера в порыве, теперь воспринималось не как помощь, а как очередное, более изощренное унижение. Подачка свысока. Еще одна демонстрация его всемогущества: «Смотри, я могу одним звонком решить то, с чем ты билась, как загнанный зверь, и проиграла. Я могу заставить этих людей в норковых шубах вернуть тебе ключи. Но только если ты будешь послушной». Он хотел купить и это. Стереть еще один след ее поражения, ее борьбы. Но он не мог купить назад те десять дней ада, тот взгляд женщины, принимающей ключи, тот холод чужого парадного, в который они с Варей заносили их жалкий скарб под дождем. Не мог вернуть те крючки, вырванные из стены вместе с кусками ее былой гордости.

Ее телефон вибрировал на столе. Не клиника. Незнакомый, но настойчивый номер. Сердце на мгновение упало – не случилось ли что с Варей по другой линии? – но она взяла трубку.

– Алло?