Катерина Алейн – В плену Танго (страница 11)
Они оба, каждый в своей одинокой, герметичной клетке – она в клетке бедности, боли и всепоглощающей тревоги, он в клетке роскоши, власти и разъедающих душу сомнений, – считали часы и минуты до следующего раунда. И оба, по сути, боялись его. Он – потому что снова окажется уязвимым, снова почувствует себя не в своей тарелке, не хозяином положения, снова столкнется лицом к лицу с неприглядной правдой о себе, которую она безжалостно, как скальпелем, обнажала. Она – потому что каждый час рядом с ним был пыткой, болезненным напоминанием о предательстве, о боли, о той непомерной цене, которую она заплатила и продолжает платить за свое и дочери выживание. Их противостояние только набирало обороты, и поле боя – скользкий, полированный, бездушный паркет – было лишь внешней, видимой, декоративной частью айсберга. Основная, решающая битва шла внутри, в глубине их душ, ломая старые схемы, выжигая иллюзии. И ставки в этой битве для обоих уже давно превысили все разумные пределы, превратившись в вопрос жизни, смерти и остатков человечности.
Глава 5.
Пустота в квартире после звонка в клинику не рассеялась. Она стала иной – не панической, а тяжелой, саднящей, как незаживающая рана. Чай остыл в чашке. Рита сидела у окна, уставившись в темный квадрат двора, но видела не его. Ее взгляд был обращен внутрь, в тот самый коридор памяти, куда она запрещала себе заходить. Но сегодня запреты ослабли. Слишком много боли скопилось на поверхности, и старая, гнойная, прорвалась наружу.
Ее пальцы сами потянулись к шкафу в прихожей, к верхней, пыльной полке. Она нащупала его на ощупь – маленькую картонную коробку из-под обуви, легкую, почти пустую. Принесла на кухню, поставила на стол рядом с холодной чашкой. Не открывая, провела ладонью по шершавой крышке. Внутри лежали осколки жизни «до». И один из самых острых.
Она открыла коробку. Сверху лежала фотография: она, молодая, смеющаяся, с еще живой, но уже странно отрешенной улыбкой мамой на фоне той самой квартиры, откуда их выгнали. Квартиры с высокими потолками и паркетом, где Варя делала свои первые шаги. Рита отложила снимок в сторону. Под ним была стопка бумаг. И на самом дне – плотный конверт с гербовой печатью. Завещание.
Тогда, год назад, этот конверт пах не пылью, а безнадежностью и предательством.
В палате пахло лекарствами, болезнью и страхом. Варя, тогда еще более хрупкая, после второй сложной операции, спала, сжавшись в комочек. Рита, не смыкая глаз вторые сутки, сидела на жестком стуле, держа дочь за руку. В кармане ее поношенной куртки жалобно пищал телефон. Незнакомый номер. Словно ведя, она вышла в коридор, холодный и выцветший.
– Алло?
– Маргарита Львовна Вышнепольская? – голос был безличным, чиновничьим.
– Да.
– Вам направлено уведомление. В связи с вступлением в наследство по завещанию вашей матери, Антонины Сергеевны Вышнепольской, и последующей сменой собственника, вам надлежит освободить занимаемую жилплощадь по адресу: улица Грибоедова, дом 15, квартира 42, в течение десяти календарных дней. Ключи сдать представителю фонда «Милосердие». Подробности у юристов фонда.
Тишина в трубке стала вакуумной. Риту отбросило к стене, мир поплыл.
– Что… Что вы сказали? Какое наследство? Какая смена собственника? Это наша квартира. Мы там прописаны. Я…
– Завещание было заверено нотариально. Вся жилплощадь завещана благотворительному фонду «Милосердие». Вы, как не включенная в завещание наследница, прав на нее не имеете. Десять дней. Хорошего дня.
Связь прервалась. Рита медленно сползла по стене на линолеум, холодный и липкий. В ушах стоял звон.
Она умоляла дежурную медсестру присмотреть за Варей на час. Та, видя ее побелевшее лицо, кивнула без слов.
Кабинет нотариуса был другим миром: тихим, теплым, пахнущим дорогой бумагой и законностью. Сама нотариус, женщина лет пятидесяти с бесстрастным лицом, подтвердила все.
– Завещание составлено корректно. Ваша мать была в здравом уме и твердой памяти на момент подписания. Свидетели. Все чисто. Она завещала всю свою недвижимость, а именно однокомнатную квартиру, фонду «Милосердие» для помощи страждущим детям. Вы, к сожалению, в завещании не упомянуты.
– Но я же ее дочь! Единственная дочь! У меня ребенок-инвалид! Это же… это мошенничество! Ее обманули!
– Доказательства? – нотариус подняла на нее взгляд. – Если у вас есть доказательства недееспособности или давления – обращайтесь в суд. Но на основании этого документа, – она похлопала ладонью по копии, – фонд уже вступил в права. Десять дней на освобождение – это их милость. По закону могли бы и меньше.
Рита вышла на улицу. Поздняя осень, моросящий дождь. Она стояла на тротуаре, и дождь смешивался со слезами бессильной ярости и отчаяния.
Встреча с «юристом» фонда состоялась в кафе. Молодой человек в дорогом костюме с безразличными глазами выслушал ее прерывистую, полную отчаяния речь.
– Понимаем вашу ситуацию, – сказал он, отпивая латте. – Но право есть право. Фонд планирует продать квартиру и направить средства на благое дело. Ваши личные проблемы… не в нашей компетенции. Можем порекомендовать обратиться в соцслужбы. Возможно, вам положено место в приюте для матерей с детьми.
«Приют». Слово ударило пощечиной. Она, Маргарита Вышнепольская, чьи выступления когда-то собирали залы, которая поднималась в пять утра, чтобы отработать три тренировки до уроков с Варей… в приюте.
– Дайте мне хоть немного времени! Полгода! Я найду деньги, выкуплю у вас квартиру! Я…
– Фонд не занимается торговлей, – холодно парировал юрист. – Десять дней. Не освободите – будет выселение через суд и приставы. Уверяю, вам это не понравится. Особенно… ребенку.
В его глазах мелькнуло что-то хищное. Он знал. Знал, что Варя прикована к кровати. И использовал это как последний аргумент.
Следующие девять дней превратились в марафон унизительных, душераздирающих поисков. Рита существовала в каком-то лихорадочном, пограничном состоянии: несколько часов в больнице рядом с Варей (объяснить дочери, что происходит, она не решалась, говорила о «временном переезде»), затем – рывок на работу, где приходилось надевать маску нормальности и терпеливо ставить на ноги неуклюжих учеников, а после – в бешеной гонке по городу, по объявлениям, которые все больше напоминали списки ловушек.
Первый вариант: комната в коммуналке в старом доме. Сосед – немолодой мужчина с мутным взглядом и стойким запахом перегара. Он «случайно» оказался в коридоре, когда хозяйка вела Риту показывать комнату. Его взгляд, медленно ползущий по ее фигуре, сказал больше, чем слова. «Для девочки тихо будет?» – спросила Рита, уже зная ответ. «Тише воды, – усмехнулся сосед. – Я сам люблю тишину. Особенно ночью». Они ушли, не договариваясь.
Второй: квартира микроскопических размеров на пятом этаже хрущевки без лифта. «А как выносить ребенка?» – «На руках, милая, на руках. Молодая, справишься». Хозяйка, пухлая женщина с безразличным лицом, пожала плечами. Спускаясь по лестнице, Рита представила, как несет на руках восьмилетнюю Варю (пусть и худенькую, но все же ребенка) вниз и вверх, вместе с сумками, вместе с коляской, если вдруг… Нет. Это была бы каторга, а не жизнь.
Третий, четвертый, пятый… Все одно и то же: или неподъемная цена, или неприступные этажи, или соседи, от которых мороз по коже. Однажды она приехала в квартиру на первом этаже, которую в объявлении называли «уютным гнездышком». На деле это был сырой, темный подвал с зарешеченным окном под потолком. На стенах – плесень. «Отопление работает, – бодро сказал агент. – И влажность для дыхательных путей полезна». Рита развернулась и ушла, чувствуя, как сжимается горло от слез и ярости.
Она звонила бывшим коллегам, знакомым, почти незнакомым людям. Голос становился все более надтреснутым, просящим. Ответы были вежливыми, сочувствующими, но бесполезными. «Рит, я бы рад, но у нас самих теснота…», «Знаешь, я бы могла одолжить немного денег, но с жильем…». Мир, который когда-то аплодировал ей стоя, теперь разводил руками.
Ночь на восьмой день она провела, сидя на табуретке в больничном коридоре, уткнувшись лицом в колени. Отчаяние было густым, черным, физическим. Она думала о том, чтобы сдаться. Отвести Варю в тот самый приют. Но мысль о глазах дочери в казенном, пахнущем хлоркой помещении, среди чужих, озлобленных людей, была невыносимее всего.
На девятый день, когда часы буквально тикали в ушах, она нашла. Одна медсестра из тех, что работали в отделении, узнав об их ситуации, шепотом сказала: «Я знаю одну хозяйку. Дом старый, но на первом этаже. Она… странная. Но, может, договоритесь».