Катерина Алейн – В плену Танго (страница 10)

И сквозь этот неприятный, едкий осадок унижения пробивалось другое, более опасное. Ее слова, сказанные тихо, но с силой удара тарана, ломающего ворота: «Твоя мать сказала то, что было выгодно твоей матери». Простая, как отмычка, убийственная формула. Он всю жизнь видел в матери единственный оплот, несокрушимую защиту от алчного, хищного мира, единственное бескорыстное существо на земле. А если эта бескорыстность была лишь другой, более изощренной, более цепкой формой собственности? Он перебирал в памяти, как четки, девушек, которые появлялись на горизонте и бесследно, без объяснений исчезали. Всех их Жанна Львовна находила «неподходящими»: та – безродная и меркантильная, эта – глупая курица, третья – с дурной наследственностью. Рита… Рита была самой яркой, самой опасной, от нее исходил какой-то иной, неподкупный свет. И та исчезла легче всех. По щелчку пальцев. По одной фразе матери, сказанной с дрожью в голосе и слезами в глазах: «Она тебя обманывает, Егорушка. Девчонка хочет на тебе заработать. Ты же не можешь иметь детей, помнишь, что врачи говорили?» И он поверил. Стоило ли матери лгать? Лгать о бесплодии единственного сына, чтобы навсегда привязать его к себе, монополизировать его внимание, его финансовые потоки, его жизнь? Бред! Немыслимо! Но… почему в памяти не осталось ни одной конкретной справки, названия болезни, лица врача? Только испуганные, полные «заботы» глаза матери, ее теплые, дрожащие руки: «Я же говорила, Егорушка, ты не можешь… помнишь, как ты в детстве болел, так сильно…». Помнил ли? Смутно. Очень смутно. Как сквозь туман.

В голове стучал навязчивый, дикий ритм, подменяя собой тихое, дорогое тиканье швейцарских часов на запястье: «Дочь. Моя возможная дочь. Инвалид. Выброшенная мной по твоему, мама, слову. И ее мать, которую я назвал лгуньей и шлюхой. Которая сейчас вынуждена кланяться мне за эти деньги, терпеть мои прикосновения. За что? За мою глупость? За твою ложь?»

В кабинет без стука, привычно, как тень, вошел Витя. Право, которое было лишь у избранных. Лицо помощника было внимательно-нейтральным, отшлифованным годами службы, но в глубине усталых глаз читалось напряжение, будто он нёс не папку с документами, а мину.

– Егор Андреевич, подписанные протоколы по логистике для Стерлинга. И… предварительная выписка по фонду «Милосердие», как вы просили. Только что пришло.

Краснов медленно, будто скрипя всеми суставами, поднял голову. Взгляд его был настолько отстраненным, тяжелым и непроницаемым, что Витя сделал почти незаметный, инстинктивный шаг назад.

– Говори. Коротко.

– Фонд зарегистрирован три года назад. Уставные цели – помощь детям с орфанными и тяжелыми ортопедическими заболеваниями. Финансовые потоки… – Витя слегка замялся, – запутаны намеренно, через несколько офшоров. Около сорока процентов поступлений уходит на «административные и организационные расходы», что в разы выше нормы. Еще тридцать – перечисляются в виде грантов или оплат услуг компаниям-однодневкам, которые благополучно ликвидируются через полгода-год. Учредитель и номинальный глава – гражданин Киргизии. Дальний, но подтвержденный родственник… Жанны Львовны. По линии ее двоюродной сестры.

Воздух в кабинете, и без того стерильный, пропитанный запахом дорогой кожи и металла, стал ледяным, густым, как сироп. Краснов откинулся в кресле, сцепив пальцы так, что костяшки побелели. В горле встал ком.

– Продолжайте копать. Тише воды, ниже травы. Я хочу видеть все транши, все связи. И найдите все мои детские медицинские карты. Все, что есть. Из районной поликлиники, из любых частных клиник, куда она могла меня водить. За любой период.

Витя кивнул, но в его обычно бесстрастных, как у бухгалтера, глазах мелькнуло что-то вроде тревоги, почти жалости.

– Егор Андреевич, это… крайне деликатная тема. Жанна Львовна может воспринять такие запросы как личное недоверие, как вызов. Будет большой скандал. Она уже звонила, интересовалась, почему вы не вышли на связь после совещания.

Голос Егора прозвучал тихо, ровно, но с такой холодной, стальной нотой, что Витя внутренне сжался, будто от удара:

– Я не спрашиваю, что будет, и как она это воспримет. Я отдаю распоряжение. Исполнить. И организуйте ежедневный, детальный отчет из немецкой клиники. О состоянии девочки, каждом этапе подготовки, каждом анализе. Прямо мне на стол. Без купюр, без задержек, без интерпретаций. Я хочу факты.

– Слушаюсь, – Витя быстро, почти по-военному кивнул и ретировался, оставив в кабинете гулкую, давящую тишину.

Краснов снова остался один. Он встал, подошел к окну, уперся лбом в холодное, абсолютно прозрачное стекло. Его отражение в темной глади было призрачным, размытым, наложенным на мозаику городских огней, которые он когда-то считал своими. Где-то там, в этой дневной, но такой сумеречной и промозглой, чужой мгле, в крошечной, убогой квартирке, жила женщина, которая его ненавидела всей силой своей честной, неподкупной, дикой души. И лежала девочка, которая, возможно, несла в себе половину его генов, его кровь, его упрямство. И его мать, которая, возможно, десятилетиями плела вокруг него невидимую, удушливую паутину из полуправд, манипуляций и откровенной лжи, чтобы он навсегда остался ее маленьким Егорушкой, ее главным активом, ее смыслом, ее собственностью. Его мир, выстроенный на деньгах, власти, контроле и железной логике, дал не просто трещину. В него ворвался леденящий, безвоздушный космос правды, и все его состояние, вся его власть были здесь бессильны, как детские погремушки.

Рита не выдержала ожидания. Она не могла. Нервы были натянуты до предела, до звона. Она набрала номер клиники, заученный наизусть, повторяя его как заклинание. Долгие, мерные гудки, словно считающие секунды до приговора, затем женский голос, отчеканивающий фразы на четком, твердом немецком.

– Guten Morgen. Klinik für Neurochirurgie und Orthopädie.

– Я говорю по-русски. Извините, – голос Риты предательски дрогнул, сорвался на хрип. Она с силой, больно сглотнула подступивший ком, вцепилась в край стола. – Маргарита Вышнепольская. Моя дочь, Варвара… Должна была прилететь санитарным рейсом этим утром.

– Einen Moment, bitte. – Послышался негромкий, деловой стук клавиатуры. – Ja. Varvara Vyshnepolskaya. Der Transport ist gelandet. Die Patientin ist in der Klinik angekommen und wird derzeit stabilisiert und untersucht. Eine erste Meldung wird an die hinterlegte Kontaktnummer gesendet, sobald die Aufnahmeuntersuchungen abgeschlossen sind. Bitte haben Sie Geduld.

«Да. Варвара Вышнепольская. Транспорт приземлился. Пациентка доставлена в клинику, в настоящее время ее стабилизируют и обследуют. Первое сообщение будет отправлено на указанный контактный номер, как только будут завершены приемные обследования. Пожалуйста, наберитесь терпения.»

Рита перевела про себя, выхватывая знакомые, родные корни слов: «gelandet» – приземлился, «angekommen» – прибыла, «stabilisiert» – стабилизируется. Она закрыла глаза, и первое за сегодня дыхание вырвалось из ее груди полной, хоть и дрожащей, волной. Жива. Доставлена. Уже там. В безопасности. В руках профессионалов. Слабая, нервная дрожь, как после лютого холода, пробежала по всему телу – сброс адреналина, откат чудовищного напряжения.

– Danke. Vielen Dank, – прошептала она, почти не слышно, и положила трубку, будто она весила тонну.

Терпение. Они просили терпения. Самого дефицитного, самого невозможного ресурса в ее жизни сейчас. Она опустилась на стул у окна, обхватив себя руками, как бы сдерживая разваливающиеся на части ребра, пытаясь физически собрать себя в кучу. Теперь – только ожидание. Томительное, слепое, бесконечное. И осознание. Железное, холодное осознание того, что завтра, ровно в семь утра, ей снова предстоит переступить порог того зала. Позволить тому человеку взять ее за руку, положить тяжелую, горячую ладонь на ее спину, вдохнуть воздух, который он выдыхает. Учить его вести. А вести в танго – значит принимать решение за двоих, чувствовать малейший импульс, напряжение, дыхание партнерши, вести безмолвный, но яростный диалог тел. Какой диалог, какое доверие может быть между палачом и жертвой? Между покупателем и купленной, на время, услугой? Ей предстояло научить его имитировать близость, доверие, гармонию. Самое циничное, самое невыносимое упражнение из всех возможных.

А в его стеклянной, стерильной башне тоже шла своя тихая, невидимая, но не менее ожесточенная битва. Краснов, бесцельно листая толстый финансовый отчет, видел перед собой не столбцы сухих цифр, а два лица, вставшие перед ним как призраки. Девочки с кровати – умное, слишком взрослое, испытующее. И женщины в зале – закрытое, как бронированная дверь в сейф, за которой бушует пожар ярости, боли и невероятной силы. Она была крепостью, которую не взять штурмом, не купить, не сломить прямым ударом. Ее можно было только осаждать, медленно, методично, тратя невероятные ресурсы времени, нервов и той самой наглости, что раньше всегда срабатывала. И он, гений блицкрига, мастер молниеносных захватов в бизнесе, оказался втянут в изматывающую позиционную войну на истощение. Где его главное и единственное оружие – деньги – давало лишь тактическое, шаткое преимущество, но не могло обеспечить победу. Не могло купить уважение. Не могло купить умение. Не могло стереть прошлое. Победа здесь измерялась в чем-то другом, неосязаемом. В умении сделать шаг вовремя. В умении не наступить на ноги. В умении слушать не слова, а тиканье метронома и тишину между тактами, которая отсчитывала секунды до новой встречи, где он снова будет беспомощным, потеющим учеником, а она – безжалостным, идеально точным, неумолимым мастером.