Катажина Грохоля – Хрустальный ангел (страница 32)

Пес и так не поймет, что должен заткнуться, а хозяев, наверное, нет дома, если он так воет. Не ее дело. Музыка это заглушит. Вчера она получила от него потрясающие цветы.

Как она могла подумать, что ему нет до нее дела? Просто он тяжело работал, сейчас это изменилось, но он помнил о ней, был единственным из всех известных ей мужчин, который покупал цветы просто так, без повода, это не так часто бывает после свадьбы. Она почувствовала себя значительно лучше.

Сегодня суббота, у Яцека встреча с немецким представителем, вернется после ужина, завтра они могут спать сколько захотят. А сегодня будут любить друг друга.

Сару разбудил поворот ключа в замке, она встала с постели, сбросила плед, которым укрывалась, и стала ждать.

Яцек открыл дверь в спальню и зажег свет.

Чары развеялись.

– Птичка, привет! – сказал он и наклонился над ней.

Она схватила его за шею и задержала, он поцеловал ее, и Сара почувствовала себя счастливой.

– Я падаю с ног. Что за день!

Яцек тяжело уселся в кресле возле кровати. Сара видела босые стопы Яцека, его лодыжки, штанины брюк, брошенных на спинку кресла. А потом она увидела, как эти ноги уходят в ванную, и ей захотелось плакать. Теперь, даже если бы он и бросился на нее, она бы его отпихнула – первый раз в жизни.

Она лежала, вслушиваясь в тихое похрапывание Яцека. Занавески были приоткрыты, она видела очертания мебели, и тень от цветов, стоящих на подоконнике, падала на стену.

«– Как долго можно позволять себе абсолютно ничего не делать? Только беспрерывно поддерживать огонь?

Я, наверное, правда ненормальная. Мой коллега говорит, что если бы он портил воздух шесть лет, то бы сгенерировал атомную бомбу, а я ничего не говорю, только глупо усмехаюсь, а ведь он похож на такого, кто задирает все, что двигается, ну, а если быть уж совсем честней, просто все подряд, а его бредовые анекдоты станут поводом к тому, что я сама превращусь в атомную бомбу.

Я боюсь, что когда-нибудь взорвусь. И это может быть в самый неподходящий момент. Это так должно быть? Почему я не могу адекватно реагировать на ситуацию? Если я этому не научусь, то пропаду… Улыбаюсь, когда мне хочется плакать, молчу, когда хочется что-то сказать, соглашаюсь, когда моя душа кричит «нет»! Уже ничего больше не скажу, так как должна была бы перерезать себе вены. Пока, любимый!»

Сара погладила микрофон и встала с кресла.

На сегодня все в порядке.

На далеком Жолибоже, в квартире четыреста шесть на втором этаже пани Крыся сидела, прилипнув к радио. Женский голос, который она так серьезно слушала, умолк. Еще минуту она ждала у приемника, она не была уверена, что передача закончена. Потом со страхом взглянула в сторону двери. Из динамика бухнула музыка. Она быстро приглушила ее. А потом осторожно увеличила звук. Ведь можно послушать музыку, в целом она не такая уж громкая. В конце концов, она у себя, правда?

– Что вы сделали?

– То, что пан приказал, – зашелестело с дивана.

Юлиуш протер лоб.

– Я не мог ничего приказать пани. Никогда ничего никому не приказываю, иногда, конечно, показываю дорогу, возможности, но ничего не приказываю.

– Прошу вас, – зашелестело немного более уверенно, – вы не помните, что было неделю тому назад?

Хорошо помнил. За годы работы он натренировал память так, что помнил даже клички животных своих клиентов, или, если кто-то желает, самих пациентов. Он не мог ошибаться, пациенты были очень чутки к этому, должны знать, что для него они необыкновенные и единственные, и Юлиуш был свято убежден, что так стоило трактовать каждого человека, так как каждый – неповторим. Предыдущий визит? Серое существо, пани Крыся, убеждена, что живет с мужем-насильником. Ее собственные слова: «Он насильник», и в доказательство этого рассказ, как должна бежать на каждый зов, что картошка должна быть горячей после четырех пятнадцати и хорошо перемешана, без комков.

Мусолила она долго. А он терпеливо слушал. Все равно, с чего начинать, картошка так же помогает понять проблему, как каждая другая вещь, которая беспокоит. Значит, картошка должна быть горячей, в противном случае он отодвигал тарелку и ничего не ел, а она чувствовала себя виноватой, каждый раз все больше.

Известный круговорот – чувство вины, несправедливости. Тот, кто чувствует себя виноватым, через минуту сам станет причинять боль, а потерпевший будет отплачивать тем же самым. Люди живут так годами, неспособные ничего изменить, привыкнув друг к другу, предпочитают то, что знакомо, а не то, что улучшит их жизнь. Пани Крыся не желала, поэтому оказалась в его кабинете. И позволила бы она дать себе совет? Да исключено.

– Я помню очень хорошо нашу беседу. Вы мне рассказывали в деталях, как муж отодвинул от себя подальше помидорный суп. Потому что вы не дали ему сметаны, и он за весь вечер так ничего и не съел. И с вами не разговаривал. И еще речь шла о картошке.

– Да, – обрадовались с диванчика. – И я сделала, как пан мне велел. – Глаза пани Крыси блеснули. Он консультировал ее уже третий месяц, и это был ее первый живой взгляд. – Когда я ему приготовила картошку, такую, как он хотел, а он отодвинул тарелку, я взяла эту тарелку и бахнула ее об стену! И тут же убежала, потому что очень испугалась, чего он мне сделает! – Пани Крыся выдохнула и посмотрела на терапевта. Во взгляде было ожидание поощрения.

– Я вам точно… – Юлиуш знал, что таких советов он ей не давал.

– Вы меня спросили, не приходило ли мне в голову бросить тарелку, вы этого не помните?

Ну, так и есть. Люди слышат то, что хотят услышать. Пани Крыся вопрос восприняла как приказ, притом внешний. Она еще не знала, что человек не делает ничего, в чем сам не убежден. Или что не выходит из его глубоко скрытых потребностей.

– Вы знаете, есть большая разница между вопросом, хотели ли вы когда-нибудь иначе среагировать, нежели поддаться…

– Все равно, – голос пани Крыси набрал уверенности, чуть-чуть, но все-таки, и впервые она его прервала. До сих пор он ее вынуждал говорить. – Все равно! Я это сделала! – В ее голосе прозвучала гордость.

– И когда вы убежали? – повысил голос Юлиуш. – Надолго вы убежали?

– Но нет, я же должна была вернуться, там мой дом… Я крикнула, чтобы он сам себе готовил еду, если не видит, как я стараюсь, а эта картошка разбрызгалась по стене, – пани Крыся повторила еще раз, а Юлиуш про себя усмехнулся. Может быть, пани Крыся первый раз в жизни сказала «нет».

– И что случилось, когда вы вернулись?

– Ну, вот именно, – пани Крыся посмотрела на него, – ничего. Картошка была убрана, а он со мной стал разговаривать. Я ничего не понимаю, – закончила она, и Юлиуш знал, что она говорит правду.

– У нас будет о чем поговорить через неделю, – он поднялся с кресла.

– Уже? – пани Крыся посмотрела на часы. – Сегодня как-то очень быстро… До свидания.

Ничего себе! Юлиуш любил этот момент, когда у пациентов пробуждается желание жить.

Они еще не догадывались, что эта перемена вела их к лучшему, не знали, что меняются сами. Они считали – это мир вокруг них изменился, что по большому счету шло параллельно.

Он услышал тихий стук. За раздвигающимися дверями стояла Гайка. В короткой юбке, которая открывала ошеломительные ноги, на каблуках. Это ему не мешало, он, наоборот, уговаривал ее носить такие туфли, чтобы она не думала, будто он стесняется, если она в них выше его. Гайка любила нравиться, но разве можно ожидать иного от молодой женщины? Он не собирался ее ни в чем ограничивать. И о будущем он тоже не будет тревожиться. Ага, синдром Скарлетт. Нет, он не будет думать о завтрашнем дне, будет жить сегодняшним.

– Ты знаешь, что эта сволочь ему сделала? Да, конечно, мне показалось, что пациентка уже вышла. У меня получились баклажаны. Идем съедим их вместе, я уже попробовала, не бойся, так знаешь, что эта сволочь ему сделала? – Гайка все это проговорила на одном дыхании, но он успевал за ее мыслью.

«Эта сволочь» была женой Ендрека, бывшей женой, которую Гайка не переваривала, ни когда та была женой, ни когда стала бывшей женой. У Гайки был нюх на людей, это уж будьте уверены.

– Не имею понятия, – сказал Юлиуш.

Понятие-то он имел, только поделиться этим понятием с Гайкой не мог. Раз случилось ему необычно откровенно и открыто разговаривать с Ендреком, тот был в тяжелом состоянии, Юлиуш подъехал к нему ночью, и Ендрек рассказал ему все, как на исповеди, полную жизненную историю, о своей боли и своей печали, а Юлиуш хоть и не имел привычки быть психотерапевтом для своих приятелей, благодарил Бога, что мог ему пригодиться умным советом. Они никогда больше не возвращались к этому разговору, но отношения у них стали значительно ближе. Ендреку было нелегко, нет, он знал это точно.

– Она забрала даже портсигар его отца, представляешь себе? Единственная память, которая у него оставалась, так как ей, видите ли, он подходит для ее длинных сигарет, она ему так сказала.

Это означало, что Гайка, однако, постоянно обсуждала с Ендреком его развод.

– И что на это Ендрек?

– Вот именно, что ничего! Может, ты с ним поговорил бы! Он вообще не напористый. Он просто трус. – Нельзя позволять себе таких вещей, я у нее этот портсигар отберу, – сказала Гайка и выставила из духовки баклажаны, запеченные с помидорами. Пахли они вкусно, а выглядели ужасно.