Катажина Грохоля – Хрустальный ангел (страница 23)

Пиф-паф

– Ключи оставь в студии номер два, когда будешь уходить, – наказал Рафал и закрыл за собой дверь. Наступили сумерки… за окнами разливался фонарный свет. Саре стало не по себе. Она осталась одна – раньше такого с ней не случалось. Она огляделась вокруг, будто первый раз оказалась в этой комнате. Режиссерская без людей выглядела вполне нормально, хотя была захламленной. Сара убрала с пульта управления немытую кружку из-под кофе. Рафал всегда все бросал там, где стоял или сидел.

С брезгливостью выбросила коробки из-под продуктов с пятнами жира и уселась за своим столом. Уложила бумаги. Напечатала список музыкальных произведений на следующий день. Нужно только отвечать на телефоны – и ничего больше. Телефон не звонил ни разу. Сара спокойно заглянула во все ящики, вытерла их мокрой тряпкой и протерла сухим бумажным полотенцем.

Уложила старые планы, которые нашла в нижнем ящике, рассортировала соответственно датам. Нашла старые заявления о работе. Некоторые еще с прошлого года, отложила на завтра, чтобы спросить, что с ними делать.

Протерла от пыли другие столы – любое занятие лучше, чем ничегонеделание. Сняла телефонную трубку, сигнал был, значит, телефон исправный. Почему никто не звонит? Она воображала себе, что телефон будет звонить без устали, а она, взяв трубку, будет неизменно отвечать: «Радио Амби слушает», что она наконец-то будет кому-нибудь нужна. Что будут звонить одинокие люди, которых никто не любит, которым необходима помощь, совет. Или спросят ее о чем-нибудь, а Сара, хоть в общем-то на это и не подписывалась, ответит. Она знала много. И эти знания оказались никому не нужны.

Она посмотрела на часы над окном, было девять пятнадцать, секундная стрелка, двигаясь маленькими скачками, сделала круг.

Интересно, может ли она выйти в коридор? В конце коридора стоял автомат с кофе, кухня наверняка закрыта, она не подумала заранее, что ей захочется есть в это время, еды у нее не было никакой, а, к примеру, горячий вкусный шоколад ей бы сейчас оказался кстати.

Если оставить дверь открытой, то телефон будет слышен. Минуту подумав, она открыла дверь. Коридор был пуст, по обе стороны справа и слева двери, длинный ряд дверей, и все закрыто. Никого нет. Студия номер два размещалась этажом ниже. Проникни сюда какой-нибудь злоумышленник, никто бы не услышал ее криков. Господи, идиотка. Полная идиотка! Ну кто бы захотел прийти на радио, вдобавок заранее позаботиться о пропуске (кто бы его выдал!) или пройти незамеченным мимо пана Франчишка, это стало бы настоящим чудом (пан Франчишек работал здесь еще с тех пор, когда тут был Центр внешней торговли, и с ним такие номера не проходят), и неужели кому-нибудь могло бы взбрести в голову потихоньку проникнуть сюда только для того, чтобы проверить, есть ли там, в студии номер один, такая женщина, которой можно дать в лоб.

Она открыла дверь и вышла в коридор. Дверь с легким треском закрылась, Сара подскочила. Тьфу… Да они же всегда закрываются сами. Плохо отрегулированы. Поискала в сумке два злотых и, прислушиваясь, пошла в сторону автомата. Телефон молчал.

Вернулась через минуту с пластиковым стаканчиком в руке. Погасила свет, оставила только небольшую настольную лампочку. В студии сделалось неожиданно интимно, как это выглядело в воображении Сары на тему радио, когда она была помоложе. Она думала, что радио – это темная, без звуков комната, без окон, с одним микрофоном, где всегда полумрак и тишина, прерываемая только голосом ведущего передачу.

Она сняла трубку, там был слышен длинный сигнал. Телефон работал, только никто не звонил, а она сидела как дура и будет так сидеть до часу ночи в ожидании звонков, которых так и не будет.

«Если не будут звонить, я уволюсь». Она не хотела быть уволенной.

Вчера шеф шлепнул ее по заду, может, был в хорошем настроении, конечно, она не среагировала, ведь она не могла иначе, а он сказал:

– Отличная мысль, отличная, поздравляю.

Она не знала, о чем он говорил, то ли о той паре слов, которые она дописала к планам программы, то ли о разговоре с Рафалом, которому она сказала, что это мертвое радио, если оно ничего не может предложить, кроме визжащей музыки и новостей. Ничего нового. А может быть, просто ему захотелось ее шлепнуть. Он хлопал всех женщин, а ту из студии два в столовке лапнул как-то за грудь, да, да! Сказал: «Однако же пани испачкалась» – и просунул руку под декольте. И та девица тоже ничего не сделала, вдобавок в одной руке у нее был поднос с комплексным обедом за девять пятьдесят, а в другой томатный сок, от которого, пролей она его, были бы неприятные последствия. Сара встала и подошла к пульту управления. Только раз осмелилась она сделать это при них, хотела попросту присмотреться, полюбопытствовать, а Рафал тут же поднялся за ней.

– Тянет к микрофону, тянет. Тут всех к нему тянет…

Она быстро отскочила и помотала головой.

Рафал отложил гамбургер, который принес себе на обед, приблизил к ней лицо, натянул губы и сказал очень выразительно и медленно:

– Ра-а-а-дио. Говоря гру-бо-о-о… основано на том, что через него говорится. Говорится! Грубо гово-ря, в твоем слу-ча-е-е… Хочешь попробовать?

Сара молчала.

– У тебя есть ребенок? – спросил Рафал.

Она снова покрутила головой.

– Жаль, научил бы тебя говорить, – Рафал рассмеялся и рассмешил всех, даже Еву. – Может, и к лучшему, – сказал Рафал, – опыт учит, что радиокарьера кончается на первой беременности.

– А я могу показать, как такая беременность делается, – откуда-то возник в комнате шеф.

«Ничего удивительного, выглядит так, как бы был беременным добрых пару лет», – промелькнуло в голове у Сары.

– Спокойно, я это знаю…

– Так как слышал по радио, – тихо сказала Ева, а Рафал покрылся румянцем, чего Сара никогда бы от него не ожидала, и откусил приличный кусок мягкой булки.

Вот такая встреча была у нее с пультом управления.

Еще три часа. Но это одиночество лучше, нежели отсидка тут днем.

Интересно, как было бы, если б было иначе, с другой стороны? Красный огонек, который предостерегает перед выходом, абсолютная тишина, только она и микрофон.

Сара оперлась на руки и приблизила лицо к стеклу, разделяющему студию от режиссерской. Она не могла заметить, что нажала кнопку «запись», которая мигнула желтым огоньком. Тишина, никаких звонков. Ведь если бы она зашла в студию и не закрыла дверь, то телефон бы услышала. Не все ли равно, где сидеть? Никто не узнает. В конце концов, нигде не написано, что ей туда нельзя входить.

Она осторожно открыла дверь и вошла. Темный стол, из которого выступал… кабель для двух микрофонов и четырех трубок, повешенных на крючках под столом. Два кресла и абсолютная тишина. Сара слышала, как бьется ее сердце. Глухое помещение, как она себе его и воображала.

Она уселась поудобнее в кресле, повернулась два раза вокруг себя. Вставила наушники, пусто, тишина, она повесила их назад. А потом ударила пальцем по микрофону. Раздался глухой звук. Осторожно придвинула микрофон ко рту и тихо сказала:

– Извини, не хотела тебя обидеть или раздразнить! Но ты такой маленький. Пррр… раз-два, раз-два, – и прокашлялась.

«Р» в слове «раздразнить» прозвучало выразительно.

Через стекло она видела темное окно, свой стол, освещенный маленькой лампой, и заднюю часть компьютера, выступающую из-за пульта управления. Наклонилась над микрофоном, подняла его повыше, на высоту своих губ, и произнесла значительно громче:

– Пуффф, ппиффф, алло, Центр?

Ей в ответ тишина.

– Король Кароль купил королеве Каролине кораллы, колору кораллового, – это она произнесла очень быстро и без ошибок.

Она постучала пару раз в микрофон, одним духом произнесла еще одну скороговорку и рассмеялась. Она могла говорить! Могла говорить при условии, что никого нет рядом и никто ее не слышит. Могла говорить!

И, огрубив голос до баритонального, она начала:

«– Я бы хотела сказать вам, что новостей не будет, потому что состоялся конец света… Бабушка! – Она сменила голос на тонкий фальцет. – Почему у тебя такие большие глаза? А уши? В этот день в Польше низвергнут коммунизм, и поэтому… – ее голос приобрел энергичность, как у политиков, которые доходили до визга, – мы построим четвертую Речь Посполитую, пятую, шестую, разбудим седьмую и поставим девятую. Тысячу школ на тысячелетие, ече-пече, ече-пече, – она растянула губы и опять произнесла скороговорку.

– И что, скажите на милость, это не лучше той белиберды, которой вас кормят с утра до ночи? Впрочем, я не это хотела сказать… – Она неожиданно остро ощутила свое одиночество, не данное сиюминутное в режиссерской, а одиночество в жизни. – Микрофон, нет, «микро» – это очень обидно, потому что ты мужского рода, я буду к тебе обращаться иначе – «макро». Макрофончик, – она нагнулась и почти что губами дотронулась до клеточек сетки. – Макрофончик, я так одинока на этом свете, где никто никого не слушает… а того, кого могли бы послушать, например, радио, так оттуда какой-то дерьмовый глупец вещает, – и тут Сара вложила все свои способности в сарказм, – благодарим за интересные высказывания, но сейчас состоится прямая конференция вице-премьера…

А я этого вице-премьера видела в белых тапочках, что мне до вице-премьера? Работает с какими-то индивидуумами… Один меня не заметил, другой шлепает по заднице, я на это не обращаю внимания, потому что зависима от работы… Третий беспрестанно жует гамбургеры… И рассказывает, что знает, как избежать голода и безработицы, наверное, голодные должны жрать безработных…