Катажина Грохоля – Хрустальный ангел (страница 25)
Она включила радио.
«– …никто не хочет слушать о проблемах, правда? Я так хотела что-нибудь изменить, мы ведь не вечны… Зачем ждать, когда что-нибудь случится? Не лучше ли сразу сказать правду, вместо того чтобы бесконечно обманывать?»
И всхлипы.
Удивительная передача. Может быть, это фрагмент какого-нибудь репортажа? Но слова были адресованы ей. И голос какой-то знакомый…
Сигарета обожгла ей пальцы. Она открыла дверь и бросила сигарету на тротуар. Пригасила каблуком.
Я должна с ним поговорить и попросить его подержать все в секрете. Во имя той семьи, которую тридцать лет мы с ним создавали. Но о Густаве я ему не скажу, не смогу его так ранить.
Вот это хит!
Сара ждала Яцека в аэропорту уже около часа. Конечно, она очень скучала, конечно же, она не любила с ним расставаться, но прежде всего она чувствовала себя брошенной. Ее злило, что он оставил ее так надолго, и именно в тот момент, когда она начала работать. Она не желала напоминать себе, что, когда он уезжал, никакая ее работа еще ей не светила, в то же время она знала точно, что не может выказывать своего недовольства, тогда они не будут заниматься любовью, а она этого очень хотела. У нее были дни, благоприятные для зачатия.
Яцек ускорил шаги, прижал ее к себе крепко и выдохнул в ее волосы:
– Я очень по тебе скучал, Птичка.
Хелена сидела напротив Станислава в ожидании приговора. Она сказала ему все. Это значит – почти все, в самой вежливой форме, на какую была способна. Станислав не показался ей удивленным. Смотрел серьезно и слушал, когда она говорила, что такой жизни ей не достаточно, что она хочет сохранить между ними дружбу, что пока просит сохранить все в секрете, ибо пример родителей очень важен для девочек, в особенности для Сары, ей будет невыносимо пережить развод родителей, она сейчас в трудном положении, и ей повредят такие внезапные перемены, и вообще…
– Помнишь, как мы себя чувствовали, когда сюда переехали? А ведь мы были так поглощены переменами, ни минуты свободного времени…
Она не рассказала ему, что Сара, когда они уезжали из Познани, изо всех сил прижалась к ней, как делала, когда была маленькой, прижалась так, как не прижималась уже много лет, и сказала:
– Я так рада, что вы у меня есть.
Ее сердце, чувствующее любые перемены в настроении дочери, тревожно заколотилось. Хелена легко впадала в беспокойство, едва стала матерью.
Не повредит ли ее дочурке прикорм бульоном, не будет ли от клубники аллергии, научится ли Сара читать и писать, выпадут ли своевременно молочные зубы, сможет ли она приспособиться в школе, не случится ли с ней что-нибудь в лагере, сможет ли она самостоятельно пойти в поход, поступит ли в среднюю школу, переживет ли грусть расставания с первой любовью, вырастет ли у нее грудь, придет ли в нужное время первая менструация, не станет ли Сара мучиться подростковыми драмами: ах, какая я толстая, не станет ли баловаться наркотиками, и, если она проводит вечера с ровесниками, не случится ли с ней чего, когда она будет одна возвращаться домой, найдет ли мужчину, которого будет любить и который будет любить ее, и будут ли у них дети?.. Эти и другие страхи – по степени взросления дочери – мучили ее постоянно…
Теперь она беспокоилась, что у Сары нет детей. Если же речь об Идене, то Хелена беспокоилась после смерти сестры обо всем. А как только Идена стала самостоятельной и знаменитой актрисой, она стала беспокоиться о Матеуше. Как Матеушек станет жить, не ошибка ли выбор школы, в которую он уже два года записан и скоро должен пойти? Будет ли Идена достаточно зарабатывать, чтобы содержать ребенка в платной школе? Подхватит ли Матеуш ветрянку, краснуху, а главное – свинку? Сейчас самое время, чтобы переболеть свинкой, потом, когда станет старше, будут большие проблемы.
Но страхи страхами, а Хелена занималась всем добросовестно. До тех пор, пока держала себя в руках, пока повторяла себе как мантру: это не твоя жизнь, это жизнь твоих детей, ты не имеешь на нее влияния, значит, не беспокойся «впрок», займись собой, а девочек просто люби.
Девочки давно перестали быть девочками, и хоть Хелена очень о них заботилась, до сих пор ей случалось сказать:
– Клыска, покажи, что у тебя под свитером, март – месяц ветров, ты должна носить кофточку, – потом прикусывала себе язык, особенно заметив взгляд Станислава. Теперь этот взгляд был направлен в пол, в ее туфли и зеленую юбку.
– Если ты считаешь, что так будет лучше, – сказал Станислав, – то так и сделаем. Я согласен.
Тогда она расплакалась. Плакала, не обращая внимания, что течет у нее из носа и что она ужасно выглядит. Плакала о себе и о нем, плакала о том, что необратимо кончилось, будто она спрыгнула с высокого трамплина, но внизу не видно бассейна, и летела она в бесконечность, не ведая, есть ли в том бассейне вода, но ведь должна быть, коль был трамплин.
Сташек поднялся и подал ей носовой платок. Она вытирала нос, и в ней зрела уверенность – все будет очень трудно, но будет правдиво. Она с благодарностью посмотрела на мужа.
– Я тоже считаю, что нужно поберечь Сару, – сказал он в ответ на ее благодарный взгляд. – Я поищу другую квартиру, хорошо?
Она кивнула, что, мол, да, конечно, и ее пронзило привычное беспокойство: как же так, я останусь одна? Я не справлюсь…
Однако она справится, сказала она себе. Как обычно, как всегда. Раньше она думала, что навсегда останется домашней курицей, а тем временем, вопреки распространенному убеждению, что в ее годы это уже поздновато, да и медиа твердили о том же, она подыскала себе работу – после сорока, когда девочки выросли. И окончила институт, получила диплом. И освежила французский и итальянский. И получила повышение на работе. И почувствовала задачу выполненной. А теперь еще и была по-настоящему любима, хотя в этом уже не было никакой заслуги Станислава.
Она вытерла нос и поменяла платок. Что теперь делать? С удивлением она отметила, что помимо удовлетворения испытывает что-то вроде разочарования… Станислав разочаровал ее… Конечно, она хотела, чтобы все обошлось без скандала, скандал ей даже трудно было себе представить. Но чего-то ей не хватило в поведении Станислава. И это было неприятное чувство. Ощущение пустоты. Или раненая мысль…
Попросту думала, что она, однако же, для него что-то значит, а к ее большому удивлению, оказалось, что ему все равно, и в этом нелегко было себе признаться.
Это ее ощутимо задело.
– Раз так, спи один, я буду спать в большой комнате! – Сара забрала из постели подушку и повернулась спиной к Яцеку. Она закрыла за собой дверь и минуту за ней постояла.
Он ее не позвал.
Нет так нет.
Ох, она не так себе представляла их встречу, совершенно не так.
Как случилось, что у них нет секса, что он обижается, а она не понимает на что и чувствует себя оскорбленной, как тогда… Нет, нет, я не буду об этом думать.
Каждый мужчина после трех недель разлуки бросается на женщину, если она для него желанна. Каждый. Только не ее муж. Когда они легли в постель, он прижал ее к себе, а она – да-да! – бросилась его целовать. Тогда он погладил ее по голове и сказал:
– Птичка, я так устал…
– Я ли твоя Птичка? – не выдержала Сара.
Через три дня будет поздно, если речь о ребенке, и вновь нужно будет ждать месяц.
– Сара, я тебя не узнаю, – отвечал ей супруг после трехнедельной разлуки и отодвинулся. – Поговорим завтра, хорошо? Я абсолютно измученный, летел двадцать шесть часов.
И тогда она решила выйти, чтобы он пришел в себя, чтобы потом, как отдохнет, поцеловал ее, чтобы попросил прощения, чтобы мог прижать ее к себе, и она ощутила бы, что желанна… А он просто-напросто заснул.
Я безразлична ему, пронеслось у нее в голове. У него другая.
Неожиданно ей стало душно. Она широко распахнула балконную дверь, зимний воздух заполнил комнату, Сара глубоко и медленно дышала, а сердце ее стало болезненно колотиться. Голова закружилась, она легла на диван, завернулась в плед и расплакалась от всего сердца.
Утром, не разбудив Яцека, Сара убежала из дома, когда еще не было семи. Несмотря на то, что до радио было далеко, часа было достаточно на дорогу. Она не позавтракала, желудок скручивало от страха и боли. Только бы успеть, чтобы на работе никто не имел к ней претензий. Но она просчиталась: на перекрестке Маршалковской и Иерусалимской столкнулись трамваи и заблокировали две улицы.
Сара вышла из автобуса, глянув на проезжую часть, где стояли машины, и нетерпеливые водители сигналили, будто бы от этого пробка быстрее рассосалась.
На радио она вбежала после восьми. Одновременно с ней в дверях режиссерской появился мужчина – Сара отметила про себя, что знает его, только не могла вспомнить откуда: наверняка из телевидения или кино. Сара улыбнулась, мужчина пропустил ее в дверях, и она пронеслась на свое место.
– Это здесь студия номер один? – У мужчины был приятный голос.
Но Яцек тоже имел приятный голос, а теперь у него любовница.
Ева, которая разговаривала с первым гостем из программы «Ранний гость», наклонилась к Саре и прошептала:
– Займись им.
Рафал готовился читать новости, измененные минуту назад. Пан Ян дискутировал о перемене в программе с постановщиком, Сара, не садясь на место, повернулась. Да-да, она откуда-то знает это лицо, причем отлично, только не может вспомнить ни фамилии, ни имени, ни профессии его обладателя.