Катарина Андрè – Отчаяние нас душит. (страница 9)

"Мадемуазель, дальше нельзя. Зона оцеплена", – сухо произнес он, пытаясь остановить меня.

"Моя сестра, Камиль, Амелия, Софи! Они должны были быть там! На этом мосту!" – кричала я, голос срывался, переходя в хрип. Я попыталась проскользнуть под лентой, но меня резко отдернули.

Перед моими глазами раскинулось то, что ещё час назад было частью прекрасного Парижа, а теперь стало полем битвы. Искореженный металл, разбитые стекла, разбросанные вещи – остатки чьих-то жизней, оборвавшихся в одно мгновение. Работали спасатели, врачи скорой помощи, пожарные. Их лица были строги и сосредоточены, они двигались быстро, но их движения казались замедленными сквозь мой шок.

Я жадно оглядывалась, пытаясь выхватить знакомые очертания. Их машина. Серая. Она должна быть где-то здесь. Но всё вокруг было просто страшным месивом из металла и стекла, неразличимым и отталкивающим. Горький запах гари, бензина и холодной ночи щипал ноздри.

Мои глаза метались от одного искореженного силуэта к другому. Нет. Ничего. Ничего знакомого. И вдруг, чуть поодаль, рядом с обгоревшей чёрной машиной, которую только что начали накрывать брезентом, я увидела это. Маленький шелковый шарфик. Точно такой же, какой Мишель любила повязывать на шею в прохладные вечера. Он лежал на мокром асфальте, почти нетронутый, лишь чуть припорошенный пылью и мелким стеклом.

Мой мозг отказывался связывать этот шарфик с картиной ужаса вокруг. Но сердце… Сердце сжалось в ледяной комок. Безмолвный крик, не давший выйти из горла в квартире, теперь вырвался наружу в виде пронзительного, безнадежного стона. Мои ноги подкосились. Париж, сирены, огни – всё поплыло перед глазами, растворяясь в чёрной пелене. Мир погас. Тело обмякло, и я упала на холодный асфальт, погружаясь в ледяную хватку ужаса, который теперь стал моей единственной реальностью.

Глава 4.Нинель.Прости,что заставила ждать.

Я открыла глаза, лежа на больничной койке. Я смотрела в потолок, и в моем сознании все еще всплывали картинки аварии. Мост, пылающий в огне, словно ангелы смерти кружат над ним в поисках своих жертв. Их алые крылья сияют, с них медленно стекает кровь. Кровь погибших, кровь моей сестры, ее детей и мужа. Они погибли, все они погибли. Я не успела ничего сделать, да и могла бы я успеть что-то предпринять. Почему они ушли из этой жизни, кто стоит за этой аварией? Я не могла поверить, что это все лишь случайность. Как я буду жить дальше? Я не понимала…

– Ох, мадемуазель, вы очнулись.

В палату зашел мужчина средних лет в белом халате. В руках у него был железный поднос, на котором лежали: шприц с какой-то бледно-желтой, почти прозрачной жидкостью, тонометр и жгут.

Видимо, он хотел мне вколоть шприц для релаксации.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он меня, проверяя мой пульс на правой руке.

«Как я себя чувствую?»

– Полностью опустошенной. Не знаю, что мне теперь делать и как дальше жить. – Все это время я смотрела в потолок пустым взором и, обернувшись, встретилась взглядом с врачом. – А вы, доктор, как бы вы чувствовали себя на моем месте? – спросила я с некой издевкой, ибо его вопрос показался мне до безумия абсурдным. Мне хотелось кричать и биться головой об стену от своей беспомощности.

Он смотрел на меня так же долго, как и я на него. Доктор видел, как мои глаза выцвели от слез, как цветок, который вырвали с корнями, обрекая на гибель.

Мои глаза с небесно-голубого стали серыми. И серыми останутся до самой моей смерти.

Я не ждала от него ответа. Да и что он мог мне сказать, кроме как посочувствовать и одобрительно кивнуть, мол, это не конец, ты справишься.

Но доктор сказал: – Год назад умерла моя дочь. А после, не оправившись от горя, полгода назад скончалась моя жена. Ничего не может заполнить ту пустоту, что образовалась в моем сердце, ибо только воспоминания о них согревают порой мою душу. Я говорю это не потому, что наши ситуации похожи, а потому, чтобы вы, как и я, нашли силы жить дальше, ведь они были бы счастливы знать, что у вас все хорошо.

И вот снова на моих глазах выступили слезы, не знаю, который раз я плакала за эти чертовы два дня, но они неконтролируемо все лились и лились, не давая мне опомниться.

Доктор обнял меня за плечи, постукивая по спине, словно убаюкивая ребенка.

Я кричала так сильно, кричала в своей душе, словно я погибла вместе с ними.

Он помог мне лечь на подушку и померил давление, которое, как и предполагалось, было выше положенной нормы, а после вколол успокоительное.

– Отдыхайте. – Сказал доктор, напоследок похлопав меня по плечу.

В этот момент в палату вбежала медсестра, у которой на бейджике было написано Шанти Ширак. Она была обеспокоена и быстро протороторила: – Доктор! В восьмой палате маленькая девочка в критическом состоянии! Она очнулась! Очнулась!

«Маленькая девочка, маленькая девочка, маленькая.....девочка…» – лишь проносилось у меня в голове, и тут я быстро вскочила и выбежала в коридор, попутно оттолкнув доктора и медсестру. В панике я бежала в поисках этой восьмой палаты.

Больничные коридоры казались бесконечными лабиринтами, пахнущими антисептиками и чужой болью. Я бежала, толкала двери, едва слыша слова дежурной медсестры, указывающей путь. "Отделение интенсивной терапии, палата номер восемь."

Войдя, я словно попала в другой мир – мир, где время замедлилось, а воздух был наполнен тревожным писком приборов. В центре небольшой комнаты, залитой неярким светом, лежала Амелия.

Её маленькое тельце, обычно такое живое и подвижное, теперь было недвижимо под белой простынёй. Лицо Амелии, на котором всегда играла озорная улыбка, было бледным, почти прозрачным, и расчерчено тонкой паутиной царапин и ссадин. Голова была обмотана бинтами, а тонкие русые волосы, обычно рассыпающиеся по плечам, были спрятаны под стерильной повязкой.

Множество трубок и проводов тянулись от её крохотного тела к аппаратам, монотонно отсчитывающим удары сердца, ритм дыхания. Звук равномерного писка кардиомонитора казался оглушительным в этой тишине. Маленькая рука Амелии, на которую всегда был надет браслет, подаренный мамой, лежала неподвижно, изгибаясь под странным углом, а на ней, в вену, уходила тонкая игла капельницы.

Я подошла ближе, ноги казались ватными. Сердце сжалось от новой, невыносимой боли – боли, смешанной с ужасом и какой-то дикой, отчаянной надеждой. Опустившись на колени рядом с кроватью, я боялась прикоснуться, боялась нарушить хрупкий баланс между жизнью и смертью, который удерживали эти машины.

Слёзы, которых, казалось, уже не осталось, хлынули из глаз. Я смотрела на свою племянницу, на это маленькое беззащитное создание, и видела в ней черты сестры, черты её мужа. Она единственная, кто остался. Единственная ниточка, связывающая её с тем, что было до этой аварии.

Я протянула дрожащую руку и осторожно, невесомо коснулась бледной ладони Амелии. Холодная. Чужая. И моя собственная рука, такая же холодная и дрожащая, прижала эту маленькую ладошку к своей щеке.

"Амелия", – прошептала я, и мой голос был похож на надрывный стон. – "Моя маленькая Амелия. Борись. Пожалуйста, борись."

В этой тихой палате, под монотонный писк приборов, в объятиях отчаяния и зарождающейся надежды, я поняла, что у меня появился новый смысл. Я должна быть сильной. Ради Амелии.

С того дня я провела около ее постели больше двух недель. Я никуда не выходила и ни с кем не разговаривала. Доктора и медсестры, которые заходили в палату, смотрели на меня с жалостью и что-то говорили, но я их совсем не слышала, да и не хотела слушать. Моя жизнь перевернулась вверх дном, на меня ввалилось много обязанностей и ответственности.

В день гибели сестры, Камиля и Софи в больницу приехала наша общая близкая подруга Тия Дюплесси. Она была очень занятой женщиной, но помогала мне во всем как морально, так и физически. Я была рада ее видеть, ведь сейчас она стала для меня всем. Когда она вошла в палату, я крепко прижалась к ней и разрыдалась у нее на плече. Все, что я прятала внутри, новой волной вышло наружу. Мне было больно, это правда. Очень больно, хоть глубоко в душе я уже смерилась с тем, что потеряла их навсегда.

Тия помогла мне с организацией похорон. Точнее, она делала абсолютно все сама, так как я все время была рядом с Амелией. Я не могла бросить ее ни на минуту.

Но сегодня я должна была это сделать, чтобы отдать дань уважения ее родителям и сестренке.

– Нинель, – тихо ко мне обратилась Тия. Она подошла и присела рядом на пол около кровати.

– Нинель, нам пора идти, слышишь? Панихида в церкви начнется уже через несколько часов.

Она прижала мою голову к своему плечу и поцеловала меня в лоб. Она плакала. Очень тихо. Голос Тии дрожал с каждым словом, но она пыталась казаться сильной ради меня, ради Амелии. Я повернулась к ней лицом с такими же кристальными глазами и смахнула пальцами слезы с ее щеки.

– Да. Пойдем.

Тия помогла мне встать. В этот момент краски перед глазами начали жить своей жизнью. Все вокруг плыло в разные стороны. Я думала, что упаду, но она не дала мне упасть. Тия придерживала меня двумя руками, помогая с каждым новым шагом и приговаривая: «Все хорошо, Нель, я рядом. Слышишь мой голос, все будет в порядке. Осталось совсем немного».

Мы вышли на улицу, и в нос ударил прохладный ветер, признак того, что осень в этом году будет ранняя.