Катарина Андрè – Отчаяние нас душит. (страница 10)

К нам подбежал Роберт. Он ничего не спрашивал и не говорил. Наверное, Тия рассказала ему, как обстоят дела. Да и родители, скорее всего, тоже в курсе. Только вот не смогут приехать, так как находятся за границей.

Роберт помог мне сесть в машину, и мы направились ко мне домой. Все время я лежала у Тии на коленях, поджав ноги. Мне казалось, что дорога заняла вечность. Я не слышала шум колес или радио. Только некий звон в ушах, который приследует меня еще с того самого дня. С того страшного дня, который стал для меня роковым.

Когда мы приехали, Тия сказала, что быстро забежит в ларек поблизости.

– Это не займет больше десяти минут. Хорошо. Ты поняла меня. – Она схватила меня за плечи и повторяла одно и тоже несколько раз. Я лишь кивнула ей, а после она впихнула мне в ладонь ключи от квартиры и, еще несколько раз посмотрев на меня, побежала в магазин.

Ноги сами несли меня в уже давно по проложенному маршруту моей памяти.

«Почему ступеньки такие крутые?» – подумала я. И как раньше я с них никогда не падала? Ведь они выглядят очень небезопасно.

А дверь, она такая большая и железная, выглядит устрашающе.

Еле как шатаясь, я зашла в лифт и долго думала, на какую нажать кнопку. Ведь, как ни странно, забыла, на каком этаже я живу.

«1…2...3…4...5…6...»

Я опустилась вниз и села на пол, смотря на цифры, которые меня начали раздражать.

В лифт зашел юноша, тот самый, с которым я встречалась пару недель назад, перед аварией…

«перед аварией....»

Странный тип. – вновь решила я и сильнее прижалась к стенке лифта.

Он посмотрел на меня и, сняв капюшон, присел рядом на корточки. – Мадмуазель, с вами всё в порядке?

«Всё ли со мной в порядке?» – размышляла я, глядя на его обеспокоенный вид. На его черные глаза. Аккуратный нос и приятные черты лица.

– Я хочу домой. – сказала я своим охрипшим голосом.

Парень долго смотрел, словно догадываясь о случившемся, и произнес: – Вам на третий, верно? Мы с вами соседи. Если вы помните, мы уже встречались ранее, пару недель назад.

Если честно, мне было как-то все равно, когда и как мы встречались и при каких обстоятельствах. Мне хотелось, чтобы он замолчал и просто заставил этот железный огромный квадрат доставить меня домой.

Он нажал на кнопку, и двери лифта закрылись. Юноша хотел помочь мне встать, но я отмахнулась и случайно ударила его по лицу.

– Если вы будете сопротивляться, я не смогу вам помочь. – он сказал это, и его бархатный голос ударил мне в голову резкой струной. Словно кто-то перепутал ноты, и данная композиция пошла по накатаной.

– Я не просила вас о помощи. Разве я выгляжу так, словно мне нужна ваша помощь? – ответила я твердо и громко, отчего в висках вновь запульсировало.

Молодой человек лишь тяжело вздохнул, и когда двери лифта открылись, он взял меня на руки и понес к двери моей квартиры.

– Отпустите немедленно!

Я была зла на этого юношу. Я била его кулаками об грудь, тянула ткань его худи, чтобы наконец высвободиться. Как он смеет так со мной обращаться. Я старше его лет на десять, а он так неуважительно ведет себя со старшими.

Парень поставил меня на ноги и, посмотрев на мое крайне удивленное и вместе с тем ожесточенное выражение лица, сказал: «До чего же вы нетерпеливы, профессор». И ушел.

«Профессор, почему он так меня назвал? Наверное, перепутал с кем-то», – решила я и обескураженная вошла в квартиру.

Сняв тапочки, которые мне выдали в больнице, я зашла в кухню. Увидев украшенный в нежные тона стол, у меня перехватило дыхание. Я вновь вспомнила ту атмосферу, которая так ярко пылала внутри, когда я готовилась ко дню рождения своей сестры. Мишель. Качаясь, опираясь за стулья, я подошла к нему. Мой взгляд, безжизненный и очень далекий, отражался в хрустале чашки. Я взяла ее в руки и, сжав, бросила на пол, отчего пол окрасили бледно-розовые осколки.

Я стала сметать со стола все: кружки, тарелки, вилки, ложки. Даже скатерть полетела на пол вместе с кувшином давно завявших цветов.

Я подошла к дивану, наступая на осколки, отчего на моих ногах распускались алые цветы страданий и одиночества. Отчаяние пробирало меня до костей. Руки тряслись, а глаза резало остротой.

Я упала, облокотившись об спинку дивана, попутно вытаскивая огромный осколок из лядышки. Мне не было больно или противно, казалось, я утратила способность выражать свои чувства и эмоции. Все вокруг выглядело серым, как мои сухие глаза.

Правой рукой я случайно нащупала листок, что когда-то закатился под диван.

Медленно опустив голову, я посмотрела этот белый листок бумаги, который я запачкала красными пятнами.

«Дорогая моя младшая сестренка Мишель», – так начиналась запись.

В груди что-то туго засело, и это что-то не позволяло вырваться наружу моим эмоциям. Словно вместо сердца у меня был камень. Такой тяжелый и непробиваемый.

Я встала и подошла к комоду, который находился около кровати, держа дрожащими холодными пальцами письмо.

Я открыла его и, взяв зажигалку, поднесла ее к письму и подожгла.

– Вот. Так-то лучше.

Оранжевые огоньки пламени горели ярче самого солнца, весело играя между собой. Я уронила зажигалку и с огненным письмом подошла к тюли, и игривый огонек перепрыгнул на нее так же быстро, как забрал с собой и письмо. А после я кинула его на кровать. Вокруг все сияло неистовым светом.

Глубокое, бездонное отчаяние заполнило каждый уголок моей души. Сестра. Муж. Софи. А маленькая Амелия… Её крохотное тельце, опутанное проводами, в этой стерильной палате. Я чувствовала себя так, будто мое собственное сердце разорвали в клочья, а затем выжгли дотла. Жить? Зачем? Ради кого? Мир потерял краски, звуки, смысл.

Дым начал струиться в воздухе, сначала тонкой струйкой, потом плотной завесой. Я не кричала, не плакала. я просто сидела, наблюдая, как оранжевые всполохи танцуют на стенах, как огонь, словно живое существо, начинает поглощать мой мир. Запах гари становился всё более едким, но он не пугал, а, наоборот, казался притягательным – запахом очищения, конца.

Я закрыла глаза, вдыхая дым. Наконец-то. Конец этому невыносимому страданию.

Вдруг, сквозь нарастающий гул пламени и треск горящего дерева, послышался яростный стук в дверь. А затем – грохот. Дверь, кажется, сорвали с петель. В квартиру, уже наполненную едким дымом и озаренную зловещим светом огня, влетела Тия. Лицо Тии было перекошено от ужаса и гнева. За ней маячила фигура соседа, того самого молодого, крепкого парня, который, вероятно, и высадил дверь.

"Нинель! Ты что делаешь?! Что происходит?!" – кричала Тия, задыхаясь от дыма, но её голос был полон стальной решимости. Она бросилась к дивану, где я сидела, безмолвная, с остановившимся взглядом.

Тия схватила меня за плечи. "Нинель, вставай! Немедленно! Мы уходим!"

Но я не шевелилась. Мой взгляд был прикован к пламени, в глазах читалось лишь одно – отречение. Я не сопротивлялась, когда Тия отчаянно тянула меня, пытаясь поднять. Я просто была тяжёлой, как камень, и не желала двигаться.

"Помоги мне!" – крикнула Тия юноше, который уже вернулся, видя нашу борьбу.

Парень бросился к нам. Вдвоём они почти силой подняли мое обмякшее тело. Я всё ещё смотрела на огонь, словно прощаясь с ним, своим спасителем от боли. Меня несли, почти волокли через полыхающую комнату, сквозь жар и густой дым.

Когда мы оказались на лестничной площадке, воздух, хоть и пахнущий гарью, показался ледяным. Дыхание жгло горло, глаза слезились. Тия, держа меня крепко, вывела на улицу, где уже собирались зеваки, а пожарные разворачивали шланги.

Я упала на колени на холодный асфальт, всё ещё не сопротивляясь. Я глубоко вдохнула, и этот вдох был полон не воздуха, а горечи и разочарования. Ведь я выжила. И эта мысль, вместо облегчения, принесла лишь новую волну ледяного, всепоглощающего отчаяния. Тия обняла меня, прижимая к себе, её тело тряслось от страха и гнева. А я… лишь смотрела на алые всполохи огня, пожирающего мой бывший дом, который не смог стать моим последним убежищем.

Воздух, хоть и пахнущий гарью и холодом ночи, казался жгучим для лёгких. Я упала на колени на асфальт, тело дрожало не от холода, а от внутреннего потрясения. Огонь пожирал дом, и вместе с ним – последнюю надежду на забвение. Тия крепко обняла меня, прижимая к себе, её собственное тело тряслось. Юноша стоял рядом, его лицо было бледным и встревоженным, он уже разговаривал с прибывшими пожарными и полицией.

Я была в состоянии шока. Я не плакала, не отвечала на вопросы, лишь смотрела невидящим взглядом на алые всполохи огня, а затем на бледное, испуганное лицо Тии. Пожарные и парамедики оказали первую помощь, проверив дыхание и давление. А после меня посадили в машину скорой помощи, где я продолжала сидеть в оцепенении, а Тия не отходила от меня ни на шаг, держа мою руку. я чувствовала себя обманутой, пойманной, вырванной из единственного пути к покою, который видела.

Полицейские задавали вопросы, но я не могла произнести ни слова. Тия, задыхаясь от дыма и слёз, взяла разговор на себя, объяснив, что я недавно потеряла семью в ужасной аварии и находилась в глубокой депрессии. Она избегала прямых обвинений, но намек на попытку суицида был очевиден.

Меня доставили в больницу не только с лёгким отравлением дымом, но и для обязательной психиатрической оценки. Я лежала в палате, глядя в потолок. Во мне не было ни благодарности, ни облегчения. Только глухая, всепоглощающая пустота и обида на Тию, которая «предала» меня, лишив возможности исчезнуть. Я отказывалась есть, отказывалась разговаривать, отворачивалась, когда Тия пыталась меня утешить.