Катарина Андрè – Отчаяние нас душит. (страница 11)

«Почему ты это сделала, Нинель?» – шептала Тия, сжимая мою руку. – «Мы же семья. Я твоя семья. Ты не одна».

Я лишь молчала. Слова казались бессмысленными.

Через пару дней, когда я всё ещё пребывала в этом мрачном оцепенении, ко мне в палату вошла Тия. Её глаза были красными, но взгляд твёрдым.

«Нинель», – сказала она, её голос был на грани срыва, – «Амелия. Она до сих пор в реанимации. Она борется. Она нуждается в тебе».

Это имя, Амелия, пронзило меня, как электрический разряд. Я помнила её маленькое, беззащитное тельце, опутанное проводами. Единственная живая ниточка к моей прошлой жизни, к моей сестре. И я пыталась от всего этого сбежать. Вина обожгла сильнее, чем огонь.

«Я… Я не могу», – прошептала я, впервые за эти дни произнеся что-то членораздельное. – «Я… Я недостойна».

«Нет», – твёрдо ответила Тия, сжимая мое плечо. – «Ты нужна ей. Ты – всё, что у неё осталось. Она боролась за жизнь. А теперь твоя очередь бороться. Ради неё».

Эти слова стали якорем, который медленно, мучительно больно начал вытягивать меня из бездны. Я согласилась на встречи с психотерапевтом. Мне было тяжело, но в сознании теперь всегда маячил образ Амелии.

Через несколько дней, собрав все силы, я попросила Тию отвезти меня к племяннице. Снова эти бесконечные коридоры больницы, снова запах антисептиков. Я вошла в палату. Амелия всё ещё лежала без сознания, но теперь её дыхание казалось чуть более ровным, а аппараты пищали с чуть меньшей тревогой.

Я опустилась на колени и взяла маленькую ручку Амелии. В этот раз моя собственная рука не дрожала. Я осторожно погладила тонкую кожу, чувствуя хрупкое тепло.

«Амелия», – прошептала я, и в голосе впервые за долгое время появился оттенок надежды, смешанной с огромной болью и зарождающейся решимостью. – «Я здесь. Я больше не уйду. Мы справимся. Вместе».

В тот момент, когда я прижимала руку Амелии к своей щеке, я почувствовала, что мое сердце, которое я считала выжженным, начало очень медленно, очень болезненно, но всё же снова биться. У меня появился смысл жизни. Чтобы бороться. Ради Амелии. И путь этот будет долгим и трудным, но теперь я не буду идти по нему одна. Тия, мой верный друг, стояла рядом, готовая поддержать в любую минуту. И маленький огонёк надежды, зажжённый выжившей племянницей, начал медленно разгораться в пепле моей старой жизни.

Через неделю мы все-таки провели захоронение моей сестры, Камиля и Софи как следует. Ведь это затянулось на долгое время.

Старинная парижская церковь, небольшая, но величественная, казалась ещё более тёмной и безмолвной под тяжестью траура. Тусклый свет проникал сквозь витражные окна, расцвечивая разноцветными узорами старые каменные колонны и скамьи, на которых замерли немногочисленные скорбящие. Запах ладана, густой и терпкий, смешивался с ароматом белых лилий, расставленных у алтаря, создавая почти осязаемую атмосферу прощания.

Я сидела на одной из холодных деревянных скамей, зажатая между Тией, которая крепко держала мою руку, и Робертом. Я чувствовала себя манекеном, пустым сосудом, в котором горели лишь отголоски боли и оцепенения. Мои глаза были сухими, но внутри всё кровоточило.

В центре нефа, под высокими сводами, которые, казалось, тянулись прямо к небесам, стояли три простых, покрытых тёмной тканью гроба. Один – для её сестры, другой – для её мужа и третий – для маленькой Софи. Видеть их здесь, так близко и так недоступно, было невыносимо. Это была окончательная, несомненная реальность, от которой не было спасения ни в огне, ни в забытьи.

Мерный, успокаивающий голос священника начал читать молитвы. Древние слова латыни, перемежаемые французскими фразами, казались одновременно чужими и абсолютно уместными. Он говорил о вечном покое, о душе, возвращающейся к Творцу, о надежде на встречу в ином мире. Каждое слово было предназначено для того, чтобы помочь их душам совершить последний путь небесный.

Кадило в руках священника ритмично покачивалось, выпуская клубы благовонного дыма, который медленно поднимался вверх, растворяясь в полумраке под куполом.

Казалось, этот дым был живым символом: души моих родных, освободившиеся от земных оков, теперь поднимаются к свету. Или это просто обман, чтобы облегчить боль живых? Моя душа металась между верой и абсолютным отрицанием всего.

Я слышала приглушённые всхлипы Тии, чувствовала, как сжимается её рука – верный якорь в этом море горя. В какие-то моменты мой собственный разум отключался, уступая место чистой физической боли. В другое мгновение перед глазами всплывала Амелия – её крохотная фигурка в больничной палате, её бледное личико. Единственная причина, почему я всё ещё сидела здесь, дышала, а не растворялась в небытии вслед за своими любимыми.

Церемония подходила к концу. Последние слова молитвы, благословение. Орган заиграл скорбную, но величественную мелодию, её звуки наполнили церковь, усиливая чувство невосполнимой потери.

Гробы начали медленно выносить. Я смотрела, как они скользят к выходу, уносимые людьми. Это был их последний выход. Последний образ. Всё, что оставалось – это пустота. Небо, к которому, как говорил священник, они теперь направились, казалось таким же далёким и недостижимым, как и мое собственное понимание произошедшего. Родные уходили, и вместе с ними уходила часть моей собственной жизни. Но где-то глубоко внутри, за ледяной коркой горя, теплилась крохотная, болезненная мысль: Амелия ждет, ждет. И ради этого небесного пути, который они совершили, я должна остаться на земле. Ради Лизы.

После отпевания, когда последние звуки органа растаяли под сводами старинной церкви и три гроба, уносимые молчаливыми руками, исчезли за тяжелыми дверьми, мой мир не стал легче. Он просто стал другим. Пустым, но с одним хрупким, болеутоляющим якорем – Амелией.

Следующие недели были адом. Дни проходили в молчании, прерываемом лишь редкими, осторожными словами Тии и звонками из больницы. Я жила в больнице, сидя у кровати Амелии, часами глядя на её бледное личико, на мерный писк аппаратов. Я читала ей детские книжки, шептала истории о маме и папе, просто держала её маленькую руку. Впервые после пожара во мне появилась не просто надежда, а острая, жгучая необходимость жить.

Однажды, когда я читала «Маленького принца» вполголоса, пытаясь придать своему голосу хотя бы тень той нежности, что была раньше, я почувствовала слабое движение. Пальчики Амелии чуть сжали мою руку. Сердце пропустило удар. Я замерла, боясь дышать.

Амелия медленно открыла глаза. Они были мутными, расфокусированными, но в них был слабый, едва уловимый огонёк сознания. Она посмотрела на меня, а затем… очень тихо, почти беззвучно прошептала.

«Мама…?»

Это слово, простое, детское, пронзило меня насквозь не нежностью, а острой, испепеляющей болью и виной. Мама… не была мамой. Она была той, кто пережил маму. Той, кто пытался сбежать от всего этого в огонь. Как я могла смотреть в эти невинные глаза, зная, что не смогу дать ей того, кого она зовёт? Как я, сломленная, неспособная даже позаботиться о себе, могла стать опорой для этого крохотного, измученного создания?

Я резко отпустила маленькую ручку Амелии, словно та обжигала её. Отшатнулась от кровати, ноги едва слушались.

«Я… я не могу…» – выдохнула я, отступая к двери. Глаза горели от стыда и отчаяния.

Медсестра, дежурившая в палате, встревоженно подняла голову. «Мадемуазель? Что случилось?»

Но я не ответила. Не видя ничего перед собой, кроме нарастающего тумана страха и стыда, я выбежала из палаты. Больничные коридоры снова превратились в бесконечный лабиринт, но на этот раз я бежала от чего-то, а не к чему-то. От Амелии. От боли. От своей неспособности.

Тия, которая должна была прийти чуть позже, увидела меня несущуюся по коридору к выходу.

«Нинель! Куда ты? Стой!» – крикнула Тия, бросаясь за мной.

Но я уже была неудержима. Выскочив из больницы, подхваченная холодным парижским ветром, который казался насмешкой, я бежала, не разбирая дороги, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этих стен, от этого города, от этой ответственности, которая жгла изнутри.

Еще один долгий месяц я провела в доме своей сестры. Сидя на полу в гостиной. Рядом лежала Оли. Эта милая собачка словно чувствовала всю мою боль и ничтожество. Я медленно гладила ее по голове, а Оли печально поскуливала.

– Ты, наверное, думаешь, что я жалкая. – спросила я собаку, которая смотрела на меня своими карими огромными глазами.

– Ты думаешь, что я слабая. Строю из себя жертву, когда Амелия одна лежит в больнице уже около трех месяцев.

Глаза вновь намокли. Вновь в груди образовалась дыра.

В дверь постучали. Это была Тия. С того момента, как я сбежала, она каждый день приходит ко мне и стоит около двери, как будто у нее своих забот мало.

Я знаю, что на этой неделе у нее очередной показ мод. И мне до жути стыдно перед ней и перед Амелией. Я знала, что она злиться, знала, что разочаровала ее. Поэтому и не могла открыть дверь, если открою, то сломаюсь окончательно.

Стук усилился, было чувство, что Тия сейчас снесет с петель железную дверь. В чем я не сомневалась. Для этой женщины не было ничего, чего бы она не смогла сделать.

– Нинель!!! – раздался приглушенный крик.

«Нет, прошу, уходи». – подумала я в истерике.