Катарина Андрè – Отчаяние нас душит. (страница 6)

– О! Нашла!

Я произнесла это с неким восторгом, так как к моим рукам припал деловой костюм, который я ни разу не надевала. Светло-синие брюки и строгий белый верх. Элегантная кружевная блузка мне до безумия нравилась.

Я схватила вещи и поторопилась переодеваться, но сперва отрезала ценник. Все-таки как-то неудобно было бы ходить по улицам с этикеткой на шее. Такого позора я бы не вынесла.

После я высушила феном волосы и уложила кудри. Слишком яркий макияж делать не стала, так как вовсе не любила краситься, но сегодня мне хотелось выглядеть на все сто. К тому же в глазах сестры.

Быстренько надев белые туфельки на шпильке и надушившись парфюмом Guerlain Mon Guerlain, я покружилась напротив зеркала и, убедившись, что мой образ оправдал все ожидания, а главное, я выглядела точно так же, как представляла в своей голове. А это очень важно! Я прихватила кожанную сумочку Longchamp и поспешила в лифт.

Я жила на третьем этаже, что было очень удобно и к тому же безопасно, так как я была акрофобом. Не знаю. Может, я придумала себе подобную болезнь, и это лишь у меня в голове, как мне говорит отчасти сестра, ибо в детстве мы всей семьей прыгали с парашюта. А также наш отец любил заниматься кайтингом, что в итоге полюбилось и нам с сестрой. Но со временем я стала еще той трусишкой.

Двери лифта медленно закрывались, и я думала о том, какой сегодня меня ждет чудесный день, о том, как весело я проведу время со своей семьей, но тут кожаные мужские туфли резко показались в маленьком проеме, из-за чего двери лифта повторно открылись.

Я посмотрела на часы, время было 07:15, и убрала телефон обратно в сумочку. И мне не понравилось, что этот человек отнимает у меня мое драгоценное время, каждая секунда была на счету, и к тому же я должна быть на работе уже в 8 утра!

В лифт зашли двое мужчин. Один был очень высоким и широкоплечим в темно-зеленом костюме, а второй чуть пониже первого по росту. Он был одет в серую рубашку и брюки. От него сильно разило горьким адикалоном вперемешку с алкоголем, отчего мне на секунду показалось, что меня сейчас стошнит. Я немного отстранилась от них в угол лифта.

– Здравствуйте, мадмуазель. – сказал молодой человек в сером костюме и поцеловал мое запястье, что не на шутку меня испугало.

Я лишь кивнула ему и отвела взгляд.

– Вам на первый этаж? – спросил уже другой мужчина. От его низкого голоса пошли мурашки по всему телу.

– Да.

Он нажал на кнопку, и лифт стал спускаться вниз. Казалось, что я сейчас потеряю сознание от этого неприятного запаха. Мне хотелось поскорее выйти отсюда.

– А вы очень красивы. – обратился ко мне вновь парень в сером костюме.

Он рассматривал меня очень пристальным и откровенным взглядом, из-за чего я испытывала отвращение.

– Спасибо, – ответила я с некой подобией улыбки, – но мне неприятен ваш пристальный взгляд, так что прошу, не ставьте меня в неловкое положение.

После этого лифт открылся, и я чуть ли не выбежала через парадную дверь здания.

"Наконец свежий воздух, я думала задохнусь".

Какой же неприятный молодой человек, решила я и направилась к машине, в которой уже меня ждал Роберт, водитель моего отца. Он попросил его присматривать за мной. Так что, считай, он является еще и моим телохранителем. Ему было лет за сорок пять, но с виду выглядел на все тридцать, это уж точно.

– Доброе утро, Нинель Фурье. – поздоровался со мной Роберт и открыл заднюю дверь автомобиля.

– Сколько раз я уже говорила тебе опустить эти формальности, дядюшка Роберт.

Он работал на моего отца около тридцати с лишним лет. У них долгая и запутанная история, так как их дружба началась еще с ранних детских лет.

Роберт улыбнулся мне такой ласковой, несколько отцовской улыбкой и сказал: – Но, мадмуазель Нинель, вы ведь осознаете, по-другому я просто не могу.

Я помотала головой и на секунду обернулась. Рядом с нами стояла еще одна машина Rolls-Royce, в которую садились как раз таки те двое мужчин.

Тот, который был в зеленном костюме, тоже на мгновенье задержал на мне взгляд, а после сел в машину на переднее пассажирское место.

"Сразу видно, самолюбивый, эгоистичный нарцисс". Да и второй ничем не лучше, я бы даже сказала, еще хуже. Никаких манер.

Когда Роберт сел за руль, машина тронулась. Вот только у меня в запасе было сорок минут, и я решила незамедлительно направиться в пекарню дедушки Пасхаля.

– Дядюшка, не мог бы ты сперва заскочить в пекарню.

Он посмотрел в зеркало, и наши глаза встретились. Я сложила ладони вместе и стала умолять заехать за моими вкусными булочками. Все-таки утро без безумно вкусных булочек дедушки Пасхаля не может начать как надо.

– Хорошо. Так и сделаем при условии, что вы возьмете и мне тоже. – Он улыбнулся широкой улыбкой и чуть усмехнулся своей же просьбе.

А я радостно захлопала в ладоши и произнесла: – Не вопрос.

Я работаю профессором во дворце Гарнье, в Парижской школе оперы, около десяти лет. Если меня кто-то спросит, осознано ли я выбрала эту профессию, я однозначно отвечу: да. Но в какой-то степени на мое решение повлияла моя мать, как и на мою сестру, ведь она стала знаменитой оперной певицей, закончив вместе со мной эту же школу. Наша мама также была певицей, вот только она не получила должного образования и не рвалась за знаниями. Скажу так, у нее врожденный талант, который передался моей младшенькой сестренке. Думаю, именно талант помог ей встать на ноги и в дальнейшем покорить своим голосом весь мир.

"Я горжусь ими и люблю больше всех на свете". – подумала я, смотря в окно машины и уплетая круассан с ветчиной, запивая эспрессо.

Когда мы прибыли к месту назначения, я вышла из машины, легонько захлопнув дверь.

Роберт опустил переднее боковое стекло и спросил у меня: – Сегодня как обычно?

– Ммм, нет. Я позвоню тебе. Хочу уйти пораньше, чтобы успеть приготовить сюрприз для Мишель.

– Вас понял. – кивнул мне Роберт и стал ждать, пока я зайду внутрь, а уже только потом покинул место стоянки.

Рассвет только-только касается золоченых крыш Парижа, окрашивая их в нежные розово-серые тона. Улицы вокруг Гранд-Опера, ещё спящие и умытые ночной прохладой, постепенно оживают первыми шагами редких прохожих. Но для нас, тех, кто служит этому храму искусства, день начинается рано, задолго до того, как его парадные двери распахнутся для публики.

Я подхожу к неприметной боковой двери, той, что предназначена для артистов и педагогов. Тяжелая чугунная ручка, холодная под пальцами, поддается с привычным скрипом. Внутри – полумрак, гулкая тишина, которую нарушают лишь мои шаги по мраморным ступеням. Дежурный консьерж, мой старый знакомый, кивает мне в ответ на легкое "Bonjour, Maurice". Он не говорит ни слова, но в его глазах читается привычное уважение к тем, кто каждый день входит в эти стены, чтобы творить.

Воздух здесь особенный – прохладный, гулкий, пахнет старым деревом, полиролью и… непередаваемым ароматом театральной пыли и вечной мечты. Поднимаясь по широкой, слегка стертой лестнице, я уже слышу первые звуки: где-то высоко в одном из залов едва слышные гаммы пианино – кто-то из пианистов-аккомпаниаторов уже разминает руки. Из другой стороны доносится далекий шорох пуантов по деревянному полу и мягкие голоса, повторяющие французские балетные термины. Это наши будущие прима-балерины и этали, их дисциплина начинается с первым лучом солнца.

Я махнула ей рукой, и девочка в розовых пуантах, увидев меня через панорамное окно, поздоровалась кивком головы, это была Аделина. Несмотря на свой юный возраст, а ей было пятнадцать лет, она достигла немалых высот.

Я прохожу по длинному коридору, стены которого помнят голоса великих певцов и шаги легендарных танцовщиков. Каждая трещинка в штукатурке, каждый потускневший барельеф – это часть истории, частью которой мы все являемся. Здесь нет суеты, но чувствуется невидимое напряжение, предвкушение труда, ожидание той магии, что родится из дисциплины и таланта.

Вот и мой кабинет, моя святая святых. Мой кабинет – это не просто комната, это, скорее, святилище, где прошлое Великой Оперы вдохновляет будущее. Когда я отпираю массивную дубовую дверь, она распахивается, являя взору просторное, залитое светом помещение с высокими потолками, которые теряются где-то в полумраке, несмотря на обилие окон.

Стены, обитые тёмными деревянными панелями, вероятно, ещё времён Наполеона III, до самого потолка скрыты за книжными шкафами. Здесь покоятся тысячи томов: от старинных партитур, написанных от руки, до редких биографий великих композиторов и теоретических трудов по вокалу и балету. Воздух здесь плотный, настоянный на запахах старой бумаги, выделанной кожи и благородного дерева.

В центре кабинета, словно капитанский мостик, стоит массивный письменный стол из тёмного ореха. Он всегда завален – ноты, перьевые ручки, которые я предпочитаю современным, открытые фолианты с пометками на полях. Под классической лампой с зелёным абажуром, дарящей уютный, сфокусированный свет, обычно лежит очередная партитура, над которой я размышляю.

Но истинный алтарь этого кабинета – это, конечно, старинный концертный рояль,Érard , чьи клавиши пожелтели от времени, но хранят бархатный, глубокий тембр. Он стоит в дальнем углу, под окном, откуда открывается вид на воображаемый вид: например, внутренний двор Оперы или крыши Парижа. Именно здесь мои студенты впервые переживают магию своего голоса или движения, учатся сливаться с аккомпанементом, понимают, что такое настоящий музыкальный диалог. Рояль испещрён лёгкими царапинами и пятнами от старых чернил – следы бесчисленных часов труда, гениальных прозрений и горьких ошибок.