Катарина Андрè – Отчаяние нас душит. (страница 16)

– Доброе утро, Крис. – поприветствовал я его, приобняв.

Кристиан выглядел не слишком жизнерадостно. Видимо, не у меня одного сегодня не задалось утро.

– Может, поужинаем сегодня вместе? – спросил я, пытаясь хоть как-то поднять ему настроение.

– Нет, не стоит. У меня уже есть планы.

Он смотрел на меня своими черными глазами, как будто видел мир моей души. Кристиан был выше меня на полголовы. Он любил заниматься спортом и зависать в каких-нибудь вип-клубах Парижа со своим другом Себастьяном. Я бы даже сказал, что у моего брата две личности, одна – не очень хорошая, которая совершает опрометчивые, жестокие поступки. А вторая – слишком добрая и искренняя. Порой я просто не могу понять, что у него в голове.

Несколько лет назад, когда я еще только начинал свою карьеру, мы жили в престижном особняке родителей, из которого мне поскорее хотелось бы выбраться. Так как всю жизнь сидеть на шее родителей я не хотел.

Кристиан тогда учился в старшей школе. Ему было семнадцать лет. Собственно, как и сейчас. У него спокойный нрав, развитая дикция. Я бы даже сказал, у моего брата очень красивый голос и речь, перед чем не могут устоять девчонки, это уж точно.

Комната Кристиана располагалась на втором этаже старинного особняка, с окнами, выходившими в тенистый, слегка запущенный сад, где старые розы цеплялись за покосившиеся беседки. Это была комната, которая дышала музыкой и творчеством.

Первое, что бросалось в глаза при входе – это, конечно, скрипка. Она всегда стояла на специальной деревянной подставке, рядом с окном, как будто ждала своего часа, чтобы зазвучать. Её тёмно-коричневое, отполированное до блеска дерево отражало свет, а струны казались натянутыми, готовыми к мелодии. Рядом с ней часто лежал футляр из бархата, открытый, словно приглашающий инструмент обратно.

Сама комната была довольно просторной, но всегда казалась немного хаотичной, в отличие от строгого порядка в других частях особняка. Стены были окрашены в глубокий, немного выцветший синий цвет, который в разное время суток менял оттенки от морского до сумеречного. На них висели не картины, а множество старых афиш оперных спектаклей, джазовых концертов и фестивалей классической музыки, вырезанные из журналов портреты великих композиторов и виртуозов, а также несколько собственных, поспешных эскизов Кристиана – то летящая нотная запись, то абстрактные линии, передающие ритм.

В центре комнаты стоял видавший виды фортепиано из тёмного дерева, на его полированной крышке всегда лежали ноты – исписанные пометками, порванные, иногда даже с каплями засохшего кофе. На клавишах мог лежать недочитанный томик стихов или случайная ручка. Фортепиано служило не только инструментом, но и импровизированным столом для книг, чашек и всего, что Кристиан мог забыть, увлечённый музыкой.

Возле одной из стен располагался массивный деревянный стеллаж, переполненный книгами. Это были не только нотные сборники и учебники по музыке, но и толстые тома классической литературы, философии, истории искусства, сборники стихов и даже несколько детективов. Книги были расставлены беспорядочно, часто лежали стопками или были открыты на середине, как будто Кристиан только что прервался от чтения, чтобы записать новую мелодию.

Для Кристиана скрипка была не просто инструментом – она была частью его души, продолжением его голоса, который он не мог выразить словами. Каждое прикосновение смычка к струнам было как вдох, каждая мелодия – как выдох. Он мог часами стоять у окна, скрипка прижата к подбородку, глаза закрыты, и позволять музыке течь сквозь него. Это были не просто упражнения, а глубокие, интимные разговоры со своим внутренним миром.

Он мечтал не просто виртуозно исполнять чужие произведения. Он хотел создавать свои. Ночами, когда особняк погружался в тишину, Кристиан сидел за фортепиано, пальцы блуждали по клавишам, пытаясь поймать мимолетные мелодии, которые рождались в его голове. Он заполнял нотные тетради строчками, которые казались ему сначала хаотичными, а затем постепенно складывались в цельные, эмоциональные произведения. Он представлял себе, как эти мелодии, рождённые в его тихой комнате, однажды будут звучать в великих концертных залах, как они будут касаться сердец тысяч слушателей.

Он представлял себя на сцене, свет софитов ослепляет, зал замирает, а его скрипка поёт. Он чувствовал, как энергия музыки наполняет его, как он становится проводником чего-то большего, чем он сам. Это была не жажда славы ради славы, а глубокое, почти мистическое желание делиться красотой, эмоциями, историями, которые он не мог выразить иначе.

Я знал и верил, что он придет к своей мечте, ведь у моего брата был врожденный талант. И это было видно даже невооруженным глазом.

Вот только, боюсь, из-за меня его мечты разбились вдребезги, так и не успевшись начаться.

В то время я был еще слишком молод, не мог контролировать свои эмоции и все делал как вздумается. Тогда я состоял в учениках у Дюплесси вместе с Сарой. Но это уже совсем другая история.

Я помню тот день слишком отчетливо и, наверное, уже никогда не смогу забыть. Это было зимой, холодной и очень тоскливой зимой для нас всех. Я никогда не интересовался, чем занимается Кристиан вне дома, ведь в кругу семьи он показывал прекрасные манеры (хотя, к чему я вообще веду, с нашим отцом иначе и нельзя было).

Несколько лет назад. Я, молодой и ещё не обременённый грузом высокой ответственности, только что получил значок и назначение в международный операционный центр. Меня посылают на «мелкие работки» – рутинные расследования, не требующие особого опыта, но дающие возможность набить руку. Сегодня – это убийство.

Место преступления – задний двор заброшенного кафе, заваленный мусором и граффити. Мелкие капли дождя моросили с низкого свинцового неба, отражаясь в лужах на грязном асфальте. Жёлтая полицейская лента уже отгораживала периметр.

Я сжимал в руках блокнот, новенький плащ не очень спасал от пронизывающего холода. Я только что закончил короткий разговор с первым нарядом полиции. Парень лет двадцати, опознанный как Тео Лефевр, мелкий криминальный элемент, промышлявший наркотиками и мошенничеством. Смерть наступила от множественных травм головы, похоже, избит до смерти.

"Агент Сорель", – раздался голос пожилого констебля. – "У нас есть свидетель. Молодёжь нашли неподалёку, он, кажется, всё видел."

Я кивнул и направился к полицейской машине, где на заднем сиденье сидел юноша. Он был бледным, его худое тело дрожало то ли от холода, то ли от шока. Тёмные, влажные волосы липли ко лбу, а глаза были широко раскрыты от пережитого ужаса. В его руках был какой-то футляр, который я сразу узнал. Футляр для скрипки.

Я узнал его. Это был Себастьян, друг моего брата, тот самый, что обладал сильным голосом. Они часто играли вместе. В тот момент мне дико стало не по себе. Я не знал, что он мне скажет, но был готов ко всему.

– Себастьян, – произнес я удивленно, – что ты здесь делаешь?

Конечно, я уже догадался, что его появление здесь не сулит ничего хорошего, но все равно хотелось бы верить в лучшее.

Себастьян вздрогнул, поднял на меня глаза, и в них вспыхнуло узнавание, смешанное с ещё большим шоком. "Отес? Боже… это ужасно. Я… Я видел."

Я сел рядом с ним. "Спокойно, Себастьян. Расскажи мне, что ты видел. Всё, что помнишь."

Он глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. "Мы… мы с Кристианом. Мы… Мы должны были встретиться с Тео. Кристиан хотел, чтобы Тео достал что-то для него. Ну, не очень законное, сам знаешь…" Себастьян запнулся, бросил на меня виноватый взгляд. – "Тео задолжал Кристиану. Он… он обещал помочь с поступлением в консерваторию, у него были связи. А потом просто исчез с деньгами."

Я чувствовал, как земля уходит из-под ног. Кристиан? Мой талантливый, мечтательный брат?

"Продолжай, Себастьян", – сказал я, и мой голос стал жестче.

"Тео пришёл… и он начал смеяться над Кристианом. Он сказал, что деньги давно потрачены, и никаких "связей" у него нет. Что Кристиан – наивный дурак, который верит в сказки. И тогда… тогда Кристиан… он просто сорвался."

Себастьян замолчал, его глаза наполнились слезами.

– Что он сделал?

"Кристиан… он набросился на Тео. Он… он бил его. Раз за разом. Не останавливаясь. Я… я пытался его остановить, Отес, но он меня не слушал. Он просто… он был как зверь. Он бил его по голове… палкой. Палкой, что лежала там."

Себастьян указал дрожащей рукой на тёмный угол двора, где валялся обломок деревянной доски.

"Тео… он упал. И Кристиан… он всё бил и бил. А потом… он просто убежал. А я… Я стоял там. И Тео… он был мёртв."

Тишина. Только шум дождя и далёкие сирены нарушали её. Я сидел, окаменевший. Кристиан. Мой брат. Убил человека. Избил до смерти. Из-за денег, из-за мечты о музыке, которую Тео, по-видимому, пообещал ему, а потом забрал.

Весь мой мир рухнул. Тот Кристиан, которого я знал – невинный мечтатель со скрипкой – исчез, сменившись образом разъярённого зверя. И этот зверь был моим братом.

Я встал, лицо было бледным и напряжённым. "Себестьян", – произнёс я, мой голос был глухим. – "Ты должен будешь повторить это для протокола. Всю правду."

Он кивнул, его глаза были полны ужаса и покорности.

Я вышел из машины и почувствовал, как холодный парижский вечер проник в самые кости. Работа, которую я так жаждал, только что показала своё самое уродливое лицо. И теперь мне предстояло расследовать убийство, совершённое моим собственным братом. Это был самый горький урок, который я получил в самом начале своей карьеры. И это стало тайной, которая преследовала меня годами.