Кассиан Норвейн – Юность (страница 20)
Мы дошли до моего дома. Под зонтом, в круге жёлтого света от фонаря, мир сузился до нас двоих и стука капель по ткани.
– До завтра, – сказал он, как всегда.
– Да, до завтра, – кивнула я.
Он развернулся, чтобы уйти, но задержался на секунду.
– Ева, – произнёс он моё имя. Не «Кейн». – Спасибо, что дала мне шанс.
И ушёл, оставив меня стоять под дождём с зонтом в руке и с таким смятением в груди, по сравнению с которым все предыдущие страхи казались детской игрой. Потому что это было не страшно. Это было невыносимо сложно, непонятно и… невероятно важно.
Я поняла, что втянулась в самый главный эксперимент в своей жизни. С единственным, самым ненадёжным и самым точным инструментом – собственным сердцем, которое уже не знало, чего бояться больше: его странностей или того, что однажды эти прогулки могут закончиться.
Войдя домой, я сбросила мокрую куртку и, даже не переодеваясь, уселась за стол с телефоном в руках. В пальцах всё ещё чувствовался холод от ручки зонта, а в ушах стояло его «Спасибо» и не «Кейн», а Ева.
Раньше его профиль в школьной сети был для меня просто ещё одной страницей, частью цифрового пейзажа, который я избегала. Сегодня же мне дико захотелось заглянуть за тот скупой фасад, который он представлял миру. Я открыла приложение, нашла его по никнейму и нажала на аватарку.
Профиль был аскетичным, как и всё, что он делал. Никаких постов, никаких статусов, только сухая информация: имя, класс, должность в студсовете. Но ниже был раздел с фотографиями. И вот они-то и заставили меня затаить дыхание.
Чёрно-белые снимки. Десятки! Не селфи, не с друзьями. Фотографии старых вещей: ржавая водокачка на фоне грозового неба, потрескавшаяся кора дерева с причудливым узором, разбитое окно заброшенного цеха, в котором отражались облака. В них не было ни капли сентиментальности. Была только холодная, почти хирургическая точность. Он фиксировал следы времени, распад, геометрию разрушения. И в этой эстетике угасания была своя, леденящая и безумно красивая, правда.
А дальше – звёзды. Не яркие, красочные астрофотографии из интернета. Снимки, сделанные, судя по всему, с самодельного или не самого мощного телескопа. Немного смазанные, зернистые, но от этого ещё более настоящие. Туманности, похожие на клубы космической пыли, далёкие галактики – бледные пятна света на чёрном бархате. К каждому снимку было короткое, техническое описание: координаты, выдержка, телескоп. Никаких восторженных комментариев. Только данные.
Я листала эти фотографии, и мой мир, и без того перевернувшийся, снова качнулся. Художник, фиксирующий увядание. Астроном-любитель, влюблённый в холодный свет далеких звезд. Человек, который видел красоту в том, что другие считали хламом или просто фоном.
И мне захотелось написать ему. Не из вежливости, а просто потому, что этот тихий, чёрно-белый мир, который он выставил на всеобщее обозрение и который, кажется, никто не замечал, вдруг стал мне безумно близок. Мне хотелось сказать что-то. Что-то настоящее.
Но пальцы замерли над клавиатурой. С чего начать? «Привет, видела твои фото, они клёвые»? Это звучало бы фальшиво и глупо. «Мне понравились твои снимки звёзд»? Слишком банально.
Я отложила телефон, встала и подошла к окну. Ночь была ясной, дождь кончился. Я смотрела на небо, пытаясь представить, как он видит его через объектив своего телескопа – не как романтический полог, а как бесконечную, упорядоченную, холодную и прекрасную карту данных.
И тогда меня осенило. Я не буду писать о чувствах. Он их не поймёт, вернее, поймёт неправильно. Я напишу о данных. О наблюдении.
Я снова взяла телефон, открыла наш чат. Последним сообщением всё ещё было его сухое «Сегодня 16:30.». Я набрала новое сообщение, тщательно подбирая слова, стараясь быть точной, как он:
Ева: Рассмотрела данные в твоём профиле. Черно-белая серия: интересная фиксация паттернов распада. Особенно водокачка. Линии ржавчины повторяют трещины в небе. Фотография туманности в Лебеде: зернистость добавляет ощущения глубины, как будто смотришь сквозь пыль веков. Хороший материал для наблюдения.
Я отправила и замерла, прижав телефон к груди. Это было не то, что пишут обычно друг другу друзья. А нас вообще можно считать друзьями?
Ответ пришёл не сразу. Прошло пять минут. Десять. Я уже начала думать, что перегнула палку, показалась претенциозной или просто надоела. Но вот телефон тихо вибрировал.
А.К.: Водокачка. Снято 12 марта, 17:43. Угол падения света создал нужный контраст. Зернистость на снимке – следствие низкой светочувствительности матрицы старой камеры, но ты права, эффект вторичной художественной ценности присутствует. Спасибо.
Я прочитала его ответ раз, потом ещё. В груди что-то расправилось, тёплое и лёгкое. Он мне ответил! Согласился с оценкой. Наш первый настоящий, цифровой диалог.
Я улыбнулась в темноте комнаты. И, недолго думая, написала снова:
Ева: Завтра, если будет ясно, можно будет наблюдать за поясом Ориона. После 22:00.
На этот раз ответ пришёл почти мгновенно.
А.К.: Давай, могу я прийти к тебе домой?
Я посмотрела на окно, на тёмный двор. Мама будет не в восторге. Но…
Ева: Давай, у нас просторный задний двор. После 22:30.
А.К.: Хорошо, не забудь тепло одеться.
Я положила телефон, и меня вдруг охватил смешок. Мы только что договорились о ночном астрономическом наблюдении на моём заднем дворе. Как о чём-то самом обыденном. Как о продолжении наших вечерних прогулок.
Предвкушение было безумным. И понимание, что наш эксперимент вышел на новую стадию. Стадию практических исследований. И главным объектом изучения, как и прежде, оставались мы сами. И звёзды, конечно. Звёзды, которые начинали казаться немного ближе.
Глава 11
Увидел её сообщение – и обалдел, честно. Сидел в своей комнате, проверял расписание на завтра, и тут вибрирует телефон. От Евы.
Открыл. А там не просто «привет» или «спасибо, что проводил». Она написала про фотографии. Про те самые чёрно-белые снимки, что я выкладывал просто потому, что некуда больше было деть. Никто на них никогда внимания не обращал. Ну, кроме мамы, она всегда всё хвалит, но она же мама.
А Ева… она разглядела. Не просто «классно». Она увидела, как ржавчина повторяет трещины в небе. И про зернистость на фото туманности сказала – «как будто сквозь пыль веков». У меня аж дыхание перехватило. Сижу и тупо смотрю на экран. В школе они такое не проходят.
Не знал даже, что ответить. Подумал минут десять, наверное. Боялся снова облажаться и сказать что-то глупое или слишком сухое. В конце концов, решил просто про водокачку уточнить – когда снял, про свет. И про камеру старую признался, что из-за неё зерно. А она не испугалась, не засмеялась. Написала про Орион. Прямо предложила посмотреть вместе.
Вообще, я такого не планировал. Ну, то есть, провожать – да, это логично, безопасность. Но вот чтобы к ней во двор… Это уже что-то другое. И я, как идиот, сразу согласился. Даже не подумав.
Отложил телефон и потёр лицо ладонями. Комната моя, обычно такая упорядоченная, вдруг показалась слишком тихой. Взгляд упал на рамку на тумбочке – старое фото с отцом. Мы на рыбалке, мне лет десять, я улыбаюсь во весь рот, а он меня за плечи обнимает. Он бы сейчас точно подколол. Сказал бы что-то вроде: «Ну что, сынок, нашёл себе наконец ту, которая на твои звёзды смотреть согласна?» И засмеялся бы своим громким, раскатистым смехом.
Стало немного грустно. И… странно тепло. Потому что он был бы прав. Ева – она и правда такая. Не такая, как все. Не лезет с дурацкими вопросами, не пытается меня «исправить» или над моей прямотой смеяться.
Признаться, она мне нравится давно. Ещё с прошлого года, когда увидел, как она на перемене сидит в углу библиотеки, вся в своих мыслях, и рисует котиков на полях тетради. Пряталась от всех, как мышка. Но взгляд у неё был острый, всё замечающий. Меня это зацепило. Потом пытался как-то начать… ну, знакомиться. Но как это делать, я не умел. Получалось только страшно и странно. Эти записки, звёздная карта – это был мой кривой, дурацкий способ сказать: «Хочу пообщаться поближе».
Завтра ночью будем смотреть на Орион. Сказал ей тёплую одежду взять. Надо самому не забыть термос. И, может… булочки какие-нибудь? Мама всегда говорит, что на свиданиях нужно угощать. Хотя это вряд ли свидание. Скорее, совместное наблюдение за звездами. Или все-таки свидание?
Но от мысли о том, что мы будем стоять в темноте, плечом к плечу, глядя в один окуляр… стало как-то очень непривычно и… здорово. Надеюсь, небо будет ясным. И надеюсь, я не скажу ничего лишнего и не напугаю её снова. Хочется, чтобы всё было правильно.
Сижу, и от мыслей о завтрашнем вечере меня вдруг откидывает куда-то далеко. В детство. Такое старое воспоминание, что я думал, оно стёрлось.
Мне было лет шесть. Мы тогда с семьёй только переехали сюда, в этот район. Со старшим братом частенько убегали на старую площадку за домом. Качели скрипучие, горка ржавая, песочница. И вот там я её впервые и увидел.
Маленькая девочка, вся в песочных замках. Каштановые волосы, даже тогда, кажется, в два хвостика. Сидит, сосредоточенно лепит куличики, а потом вдруг начинает разговаривать с ними, как с живыми. Я, помню, стоял и смотрел, как заворожённый. Брат уже носился с палкой, изображая самурая, а меня к ней магнитом тянуло.