Кассиан Норвейн – Юность (страница 19)

– Теперь иди, – сказал он, указывая подбородком на заполняющийся учениками двор. – У тебя через пять минут первый урок. Не опаздывай.

Я пошла не оборачиваясь. Но чувствуя его взгляд на своей спине – уже не как давящее наблюдение, а как что-то другое. Как точку опоры в этом внезапно перевернувшемся мире. Он будет меня провожать. Каждый день. И мы будем болтать о звёздах, книгах и нелюбимой мной химии. И, возможно, это было самое невероятное и самое правильное развитие событий из всех возможных.

Вошла в школу, и привычный гул коридоров, запах мела и старого дерева обрушились на меня, но уже не давили, как раньше. Внутри продолжала звенеть та тихая мелодия, что зазвучала во время нашей прогулки. Я подошла к своему шкафчику, и мир вокруг казался отфильтрованным, чётким, будто кто-то подкрутил резкость.

У шкафчика меня, конечно, уже ждала Аманда. Она стояла, скрестив руки, и её лицо было настоящей картой эмоций: гнев, обида, беспокойство и дикое любопытство боролись за право выразиться первым.

– Ну что, – начала она без предисловий, как только я подошла. – Готова к объяснениям? Потому что я уже готова либо обнять тебя и переломать все кости, либо встряхнуть за плечи. Ты сбежала с нашего совета, как ошпаренная, проигнорировала все звонки, а сегодня… сегодня я вижу тебя слишком довольной.

Она посмотрела на меня так пристально, будто пыталась диагностировать редкую болезнь.

Я вздохнула, открывая шкафчик, чтобы выиграть время. Что я могла ей сказать? Правду? Всю правду? Про кафе, про магазин, про его приход, про сон… Слова застряли в горле комком. Это было слишком личное, слишком хрупкое и слишком странное, чтобы выкладывать даже лучшей подруге.

– Я… приболела, – начала я осторожно. – У меня в голове был полный бардак.

– Хм, это подозрительно, – пошептала Аманда скептически.

– Прости, – чувствуя вину сказала я.

Аманда закатила глаза так, что, казалось, увидела собственный затылок.

– О, БОЖЕ. Слушай, Ев, после всей этой истории со свёртками и ночными походами… Я волнуюсь. Ты в порядке? Он тебя не… не принуждает к чему-то?

В её голосе прозвучала искренняя, грубая забота, от которой у меня сжалось сердце. Она видела монстра. А я… я уже видела что-то другое. Но как объяснить, что монстр, оказавшись рядом в нужный момент, стал самым безопасным местом в мире?

– Он… защитил меня вчера, – выдохнула я, решив выложить хотя бы часть правды. – В магазине. Там был один тип… Я написала Адаму и как-то так вышло.

Аманда замерла. Её гневная гримаса сменилась полным недоумением.

– И откуда у тебя его номер? Почему не написала мне? Или не позвонила в полицию?

– Я не знаю, давай не будем об этом, – слова вдруг показались невероятно убедительными.

Аманда молчала, переваривая. Её взгляд стал более внимательным, менее осуждающим.

– И что, теперь он твой личный рыцарь на чёрном… коне? – спросила она наконец, и в её тоне появилась тень иронии.

– Он предложил провожать меня домой после школы. Чтобы ситуация не повторилась.

От этого известия Аманда, кажется, окончательно лишилась дара речи. Она просто уставилась на меня, широко раскрыв глаза.

– Вау, – наконец выдавила она. – Просто вау. Он перешёл от сталкинга к официальной охране. Это новый уровень.

– Аманда, – тихо сказала я. – Он не такой, как мы думали. Он… странный. Очень. Но он не опасный. Не в том смысле.

Она вздохнула, провела рукой по волосам, сбивая с них невидимую пыль.

– Ладно. Ла-а-адно. Я не понимаю. Совсем. Но… если ты говоришь, что он тебе не угрожает… И если он правда помог… – она замялась, явно борясь с собой. – Тогда… просто будь осторожна, окей? И держи меня в курсе. Каждую деталь. Если он хоть раз сделает что-то, от чего у тебя сожмётся живот, – всё. Мы идём к учителю. Договорились?

Я кивнула, и на душе стало легче. Её недоверие никуда не делось, но гнев прошёл. Она отступила, дав мне пространство. Это было больше, чем я могла надеяться.

– Договорились, – сказала я.

Звонок на урок прозвенел, спасая меня от дальнейших разговоров. Мы пошли в класс, и я чувствовала, как Аманда время от времени бросает задумчивые, оценивающие взгляды.

Весь день прошёл под знаком этого нового, шаткого перемирия – с самой собой, с Амандой, с ситуацией. Уроки шли своим чередом, но я ловила себя на том, что считаю часы до 16:30. Не с тревогой, а с тихим, смутным ожиданием.

И когда наконец прозвенел последний звонок, и я, отпросившись у Аманды, выскочила к главному входу, он уже ждал. Стоял в стороне от толпы, всё в той же чёрной куртке, с планшетом под мышкой. Увидев меня, Адам просто кивнул и сделал шаг вперёд, давая понять, что готов идти.

Мы зашагали по знакомому утреннему маршруту, но теперь в обратном порядке. И снова заговорили. На этот раз о чём-то совсем простом – о том, почему осенние листья именно таких цветов, с точки зрения биологии и химии. Его объяснение было столь же чётким и увлекательным.

Когда мы подошли к моему дому, он остановился у калитки, не делая ни шага дальше.

– Вот мы и пришли, – немного с грустью произнес он.

– Спасибо, – ответила я. – За… прогулку.

Адам кивнул.

– Завтра, в 7:40, на перекрёстке.

Он уже развернулся, чтобы уйти. Но я, движимая внезапным порывом, окликнула его:

– Адам.

Он обернулся, брови чуть приподнявшись в вопросе.

– Зачем ты всё это делаешь? – спросила я наконец. Не про вчерашнее, а про всё. Про звёздные карты, про кафе, про вот это вот.

Он смотрел на меня несколько секунд, в его глазах, казалось, мелькнула тень той самой сложной мысли на экзамене при выборе правильного ответа.

– Потому что, – начал он наконец, но в голосе прозвучала лёгкая, неуловимая неуверенность. – Потому что… я так хочу.

И с этими словами, самыми личными из всех, что я от него слышала, он повернулся и зашагал прочь, оставив меня стоять у калитки с бьющимся сердцем и одним ясным пониманием: что бы ни стояло за его «хочу», наши отношения определённо изменились.

Так начался наш новый ритуал. Утром на перекрёстке, вечером у школьных ворот. Дни выстраивались вокруг этих двух точек, как планеты вокруг солнца. Невидимые, но незыблемые.

Сначала разговоры были осторожными, как зондирование почвы. Он рассказывал о проекте студсовета – цифровом архиве школьных публикаций, который он разрабатывал почти в одиночку. Я, преодолевая смущение, делилась мыслями о прочитанных книгах, и он не высмеивал мою любовь к «клишированным романам», а разбирал их структуру, как инженерную схему, находя в них неожиданную изобретательность.

Потом темы стали глубже. Как-то раз, глядя на первую звезду на вечернем небе, я спросила:

– Почему именно звёзды? Почему не что-то… более приземлённое?

Он долго молчал, и я уже подумала, что нарушила какое-то негласное правило.

– Они прекрасны, – сказал он наконец. Его голос в сумерках звучал тише обычного. – Их свет идёт до нас миллионы лет, и он рассказывает историю о том, что было, а не о том, что кто-то хочет, чтобы ты увидел.

От этого объяснения у меня похолодело внутри.

– А люди? – рискнула я спросить.

Он посмотрел на меня.

– Люди почти всегда транслируют не информацию, а своё состояние. Страх, желание понравиться, амбиции. Вычленить из этого чистые данные – трудоёмкая и часто бессмысленная задача.

Я вдруг с болезненной ясностью поняла его «странность». Он не был высокомерным. Он был… уставшим. Уставшим постоянно декодировать чужие скрытые мотивы. И потому он выбрал прямой, безрадостный, но честный путь – говорить то, что думает, и делать то, что считает логичным. Даже если это выглядело как грубость или чудачество.

После этого разговора что-то сдвинулось. Я перестала бояться его прямолинейности. А он, кажется, начал ценить моё мнение немного больше.

Однажды вечером, когда мы шли под моросящим дождём под одним зонтом, он, конечно, носил с собой складной, чёрный, идеально функциональный зонтик, он вдруг сказал:

– Я ошибся в своём первоначальном подходе к тебе. Записки, намёки… это была попытка коммуникации на языке, который я считал… подходящим для загадочности. Это было неэффективно и вызвало ненужный стресс.

Я остолбенела. Это еще что? Признание? От него?

– Но как ещё ты мог… начать? – спросила я, пряча улыбку в воротник куртки. – Подойти и сказать: «Здравствуйте, вы мне интеллектуально симпатичны, давайте общаться»?

Он задумался.

– Да, – серьёзно ответил он. – Именно так. Это было бы логичнее. Но я предположил, что такой метод будет отвергнут как слишком странный. Я выбрал промежуточный вариант, который оказался ещё более странным.

От его абсолютно серьёзного тона я рассмеялась. Тихим, сбивчивым смешком, который давно не слышала от себя. Адам посмотрел на меня, и уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Но что-то очень близкое к ней.

– Ты смеёшься, – констатировал он.

– Прости, – выдохнула я, вытирая слезу. – Просто… ты сейчас говоришь о своих ошибках, как о погрешностях в лабораторном эксперименте.

– Потому что это так и есть, – невозмутимо ответил он. – Человеческие отношения – самый сложный и плохо воспроизводимый эксперимент. Переменных слишком много.