Кассиан Норвейн – Юность (страница 15)

– Ч… что? – прошептала Аманда.

– На свидание, – тупо повторила я. – Так и сказал. «Я хотел бы пригласить тебя на свидание». Потому что я «не похожа на других».

Аманда молчала ещё несколько секунд, переваривая. Потом её лицо исказилось. Но не гневом, а каким-то странным, почти болезненным смятением.

– То есть… весь этот цирк со звёздами, хватание за руки, ночные приглашения… это всё было… флиртом?

– Не знаю, – честно сказала я, и голос задрожал. – Я не знаю, что это было. Но теперь… теперь мы не можем туда идти. Не можем клеить эти дурацкие картинки.

– И что теперь? – почти крикнула Аманда, её смятение прорывалось наружу. – Что, теперь ты с ним на свидание пойдёшь? В эту самую обсерваторию в полночь?

– Нет! – вырвалось у меня, и это была правда. Идея свидания пугала не меньше, а может, и больше всего предыдущего. – Я не знаю, что я буду делать. Я ничего не понимаю.

Я чувствовала, как слёзы снова подступают к глазам от беспомощности и этой чудовищной неразберихи.

– Мне… мне нужно побыть одной. Простите. Простите за… за всё.

И, не дожидаясь их ответа, я развернулась и пошла прочь. Не побежала, как от Адама. Просто ушла, погружённая в прострацию, уступая место внутри лишь одному желанию – добраться до дома, до своей комнаты, до тишины, где можно попытаться склеить обратно разбитые вдребезги представления о мире, об Адаме Клинке и о самой себе.

Их растерянные, обескураженные взгляды я чувствовала на своей спине ещё долго, пока не свернула за угол и не осталась наедине с вечерними тенями и оглушающим гулом собственных мыслей.

Глава 8

Я забежала домой, запыхавшись. Дверь захлопнула за спиной, и я прислонилась к ней лбом, пытаясь отдышаться и загнать обратно ком, подступивший к горлу.

– Ласточка, ты что, бежала? – раздался с кухни мамин голос, встревоженный.

– Всё хорошо! – выкрикнула я слишком громко и бросилась вверх по лестнице, в свою комнату, не давая ей возможности задать ещё вопросы.

В безопасности четырёх стен я наконец рухнула на кровать, уткнувшись лицом в прохладное одеяло. Запах стирального порошка и домашнего уюта, обычно такой успокаивающий, сейчас казался издевкой. Какой уют? Какой покой? Всё перевернулось с ног на голову.

Я лежала, и перед глазами снова и снова проигрывалась сцена в кладовке. Его снятые очки. Прямой, не моргающий взгляд. И эти слова, сказанные с такой же лёгкостью, с какой можно было бы сказать «передай соль».

Свидание.

Слово обжигало изнутри, как глоток чего-то слишком крепкого и непривычного. Оно не вписывалось. Ни во что. Вчера он был загадочной, пугающей угрозой. Сегодня утром – назойливым, высокомерным контролёром. А теперь… потенциальным парнем на свидании? Мой мозг отказывался складывать эти картинки в одно целое.

Я встала и подошла к зеркалу. Отражение было знакомым: растрёпанные каштановые хвостики, один всё ещё сидел выше, бледное лицо, слишком широко открытые серые глаза, в которых читалась паника. «Ты выглядишь неприемлемо», – сказал он утром. А через несколько часов пригласил эту же самую «неприемлемую» версию меня куда-то.

Что он такого увидел? Это же не комплимент. Он не сказал «ты милая» или «мне нравится что-то». Он просто… выделил меня из общего списка по неким, только ему понятным параметром. И самое ужасное – это работало. Не так, как должно было бы, не так, как в книгах. Не было трепета и смущения. Был шок, замешательство, даже испуг.

Я потянулась к тумбочке и вытащила из-под груды бумаг ту самую синюю рукописную книгу о созвездиях. Раскрыла её. «Малая Медведица: её часто не замечают, глядя на яркую Большую. Но именно она указывает путь. Иногда нужно быть маленькой и неяркой, чтобы стать самой важной». Маленькой и неяркой… Указывающей путь… Кому? Ему? Он что, видел во мне какой-то свой личный путеводный маяк? От этой мысли стало не по себе.

Швырнула книгу обратно на тумбочку. Она приземлилась рядом с биноклем. Мысль о том, чтобы пойти в субботу, всё ещё вызывала леденящий ужас. Но теперь к ужасу примешивалось нечто новое – острое, режущее любопытство. К тому, что скрывается за этим безупречным, ледяным фасадом. Что он скажет, когда мы останемся одни в ночной тишине? Будет ли он всё так же говорить отрывками из устава? Или его голос изменится, как изменился сегодня на лестнице, когда он спросил «можем ли мы поговорить»?

Я села на пол, обхватив колени. Аманда была в ярости и растерянности. Юма – в недоумении. Они готовились к битве с монстром, а монстр внезапно предложил чаю. Я их подвела. Сорвала их план, оставив в полном неведении.

Достала телефон. На экране – несколько пропущенных звонков от Аманды и одно сообщение от Лизи: «Ев, ты жива? Отзовись. Волнуюсь.»

Я не была готова ни с кем говорить. Закрыла глаза, прижав ладони к векам, пытаясь выдавить из головы весь этот хаос. Но он не уходил.

Пятница и суббота прошли в странном, густом тумане. Я пробыла дома, запершись в своей комнате, как в коконе. Мир за окном – шум машин, голоса людей, даже привычный путь до школы – казался чем-то далёким и нереальным.

Мама, видя моё состояние – бледность, отсутствующий взгляд, полную потерю аппетита, – даже не стала спрашивать. Она просто положила прохладную ладонь мне на лоб, внимательно посмотрела в глаза, в которых, наверное, читалась целая буря, и тихо сказала: «Не надо сегодня никуда идти». Мама позвонила в школу, сообщив, что я приболела. Никаких лишних вопросов.

Я не собиралась идти в обсерваторию. Это решение созрело где-то в глубине, холодное и твёрдое. Всё, что происходило, вышло за рамки. Даже если за всем этим стояло неуклюжее приглашение, способ, которым оно было доставлено, перечёркивал всё. Хватать за руку, следить, запугивать загадками, а потом просто заявить о своём намерении… Нет. Как бы ни било по самолюбию это странное внимание, как бы ни щекотало любопытство, чувство самосохранения и простого человеческого достоинства оказалось сильнее.

Я не общалась с друзьями. Телефон лежал в ящике стола на беззвучном режиме. Конечно видела, как экран периодически загорался: настойчивые вызовы Аманды, осторожные сообщения от Юмы, обеспокоенные длинные голосовые от Лизи. Я не могла ответить. Что им сказать? «Извините, ваш план по борьбе с чудовищем отменяется, потому что чудовище, кажется, не такое уж плохое, а я сижу дома и не знаю, что чувствую»? Это звучало бы как предательство – и по отношению к их готовности меня защитить, и по отношению к самой себе.

Вместо этого я провалилась в тишину. Спала урывками, просыпаясь от снов, где смешивались синеватый свет обсерватории и тёплая рука незнакомца из второго сна. Читала, но слова не цеплялись, пролетая сквозь сознание. Смотрела в окно, где сменился день, наступил вечер пятницы, потом рассвет субботы. Время текло медленно.

Наступила суббота. Вечер. Я сидела на подоконнике в темноте, обняв колени, и смотрела, как на небе одна за другой загораются звёзды. Где-то там была та самая «Ящерица». И старая обсерватория. И он, наверное, уже там. Ждёт. Смотрит на часы. Его безупречное лицо, наверное, оставалось таким же невозмутимым, но, может быть, в уголке глаза дрогнула бы тончайшая сетка разочарования? Или облегчения, что непредсказуемый фактор «Ева Кейн» наконец устранён из уравнения?

Мысль о том, что он стоит там один в пустой, холодной башне, почему-то вызывала не злорадство, а странную, щемящую грусть. Как будто я прервала какой-то важный, хоть и пугающий, эксперимент. Как будто мы оба что-то потеряли – он свой контроль и свою загадку, а я… возможность узнать, чем бы всё это кончилось.

Но я не сдвинулась с места. Осталась сидеть на подоконнике, маленькая и неяркая, как та самая Малая Медведица, которая в этот раз указала путь не вперёд, к звёздам, а назад – к себе. К безопасности четырёх стен, к тишине, к необходимости всё это как-то переварить.

Где-то далеко пробили часы, возвещая полночь. Свидание, которого не было, началось и закончилось в один и тот же миг. В пустой обсерватории и в моей переполненной тяжёлыми мыслями комнате. И в горле снова встал комок – на этот раз от чего-то, похожего на сожаление. Или на понимание, что какой бы путь я ни выбрала, он будет непростым.

Воскресное утро застало меня с тяжёлой, будто налитой свинцом, головой. Сны снова были беспокойными и тревожными: в них я брела по тёмному полю к обсерватории, но дверь в неё была заварена наглухо, а с неба вместо звёзд сыпались обрывки странных фраз и смех Аманды, полный обиды.

Я проснулась с чётким, неожиданным даже для самой себя, решением. Оно пришло не как озарение, а как простая, бытовая необходимость – вырваться из этого замкнутого круга мыслей и бездействия. И в голове всплыло то самое, почти забытое за неделей сумасшествия, – кафе «Под старым фонарём». Свидания вслепую.

Было жалко. Жалко потраченных Амандой усилий, её азарта, тех мест, на которые она нас записала и которые теперь, скорее всего, пропадут. Эта мысль ущипнула сильнее, чем страх. Мне вдруг дико захотелось сделать что-то нормальное. Что-то из той, старой жизни, где были простые, понятные страхи: боязнь показаться глупой, сказать что-то не то.

И я пошла. Сама. Не сказав никому.

Кафе оказалось маленьким и уютным, пахло кофе, корицей и старой древесиной. Внутри царил приглушённый свет, на столах горели свечи в стеклянных колпаках, а большинство посетителей действительно носили лёгкие, полупрозрачные маски – бархатные, перьевые, кружевные. Зрелище было одновременно волшебным и немного нелепым.