Кассиан Норвейн – Туман в кровавом переулке (страница 8)

Я непроизвольно сжал крест в кармане сутаны.

– Хотите сказать, что беседовали с её призраком? – спросил я, чувствуя, как слова звучат чужими даже для моего собственного голоса.

– И да, и нет, – доктор сделал паузу, будто смаковал тягучее напряжение. – С покорными духами, теми, что нашли покой, – можно лишь молиться. Но есть и другие. Непокорённые. Те, что застряли между этим миром и тем. С ними я могу говорить. Иногда они рассказывают больше, чем живые свидетели.

Я почувствовал, как холод пробежал по спине.

– А что до леди Шейлы… – он наклонился ещё ближе, и его голос стал бархатным шёпотом. – У меня есть дар. Я могу видеть последние тридцать шесть секунд жизни человека. Мгновения перед смертью. В них – правда, которую не скрыть. Но для этого, – он на миг задержал взгляд на моём кресте, – нужен вы. Святой отец. Ваше присутствие открывает путь, удерживает то, что иначе разорвало бы меня на части.

Он замолчал, и на миг показалось, что весь паб стих, оставив лишь наши голоса и дождь за окном.

– Вот почему, – доктор медленно поднял кружку и сделал ещё один глоток, – если вы хотите узнать, что на самом деле случилось с леди Шейлой, придётся помочь мне. И тогда вы сами во всем убедитесь.

Я поднял руку и окликнул хозяина паба:

– Стакан виски, – произнёс я твёрже, чем хотел.

Хозяин, невысокий, краснолицый мужчина с полотенцем через плечо, понимающе кивнул и вскоре поставил передо мной пузатый стакан, в котором янтарная жидкость отражала огонь камина. Я не стал медлить: поднёс к губам и в один миг осушил до дна. Горячее пламя обожгло горло, но вместе с ним пришло странное облегчение – словно виски разогнало туман сомнений.

Доктор вскинул брови, откровенно удивившись, и едва не поперхнулся своим элем.

– Святой отец… – произнёс он с полуулыбкой, – я думал, вы черпаете мужество исключительно в молитве, а не в шотландском ячмене.

Я поставил стакан на стол так, что дерево глухо отозвалось, и впервые за пребывание в Йорке позволил себе кривую усмешку.

– Иногда, доктор, одно не исключает другого.

Он хмыкнул, качнув головой:

– Ну что ж… если вино – кровь Христова, то, пожалуй, виски можно считать его… северным кузеном.

Мы оба невольно рассмеялись, но смех наш вышел сухим, глухим – больше похожим на нервный выдох.

Смех оборвался так же быстро, как и начался. Доктор снова стал серьёзен: глаза его потемнели, взгляд сосредоточился на мне, будто виски и шутки никогда не существовали.

– Святой отец, – тихо сказал он, отставив кружку, – веселиться мы можем позже. Сейчас важно другое.

Он наклонился ближе, и голос его стал шёпотом:

– Тело леди Шейлы ещё в морге. Если вы согласитесь сопровождать меня, я смогу прикоснуться к её последним мгновениям и увидеть… кто убил её.

Я напрягся. Слова эти звучали одновременно кощунственно и как единственный путь к истине.

– Вы уверены, что сможете? – спросил я, глядя ему прямо в глаза.

– Сможем, – поправил он. – Но только вместе. Без вас я увижу лишь обрывки – крики, тени, дрожь. А с вами рядом – откроется картина целиком. Вы ведь особенный, не пытайтесь скрыть это от меня. Без вашей веры я рискую сойти с ума.

Он сделал паузу, затем медленно произнёс:

– Давайте отправимся сейчас… или предпочитаете еще виски?

Его слова повисли между нами тяжёлым свинцом. За окнами дождь хлестал по стеклу, и я вдруг почувствовал: день обещает быть длинным.

– Хоть вы мне и не нравитесь, – начал я, – но ради леди Шейлы, я согласен.

♱♱♱

Мы вошли в морг. Каменные стены источали ледяное дыхание, запах железа и карболки резал ноздри, а тусклый свет ламп едва пробивался сквозь сизый туман свечного дыма. В центре, на массивном столе из серого камня, под белым полотном лежало тело леди Шейлы.

Доктор первым делом начал стягивать с себя пальто и сюртук, аккуратно складывая их на спинку ближайшего стула. Я, нахмурившись, наблюдал за этим движением.

– Для чего вы снимаете одежду? – тихо спросил я. – Здесь и так холодно, будто сама смерть сидит в каждом углу.

Доктор поднял на меня взгляд, и в глазах его мелькнуло странное возбуждение, граничащее с фанатизмом.

– Холод – лишь маска, святой отец, – ответил он ровно. – Настоящее испытание приходит не снаружи. Мне нужно быть свободным от всего лишнего: ткани, веса, привычек. Чтобы ничто не мешало… соединиться с последними мгновениями её жизни.

Он стянул перчатки, затем расстегнул жилет и положил на пальто. Остался в белой рубашке, манжеты которой он закатал выше локтей, словно хирург, готовящийся к операции.

– В этом деле, – добавил он, делая шаг к каменному столу, – каждая деталь, даже пульс на запястье, должна быть открыта.

Я крепче сжал крест, чувствуя, что нас ждёт нечто, к чему молитвами не подготовишься.

– Отец Эдмунд, я ведь могу вас так назывть? – голос Освальда звучал приглушённо, но в нём слышалась сталь. – Когда я начну, положите ладонь мне на плечо и не отпускайте, что бы ни произошло. Поняли?

Я сдержанно кивнул.

– Зачем это? – спросил я.

– Без вашей веры я не вернусь, – просто ответил он и опустился на стул рядом с телом, словно хирург перед операцией. Его спина выпрямилась, пальцы дрожащим, но точным движением сняли с леди Шейлы покрывало до груди.

Я с осторожностью подошёл ближе. Свет лампы подрагивал, и казалось, будто лицо покойницы меняется в этом дрожании – то спокойное, то искажённое ужасом. Протянул руку. Ладонь моя легла на плечо Освальда – твёрдое, сухое, под тонкой тканью рубашки.

В тот же миг он закрыл глаза и наклонился к мёртвой женщине. Его пальцы осторожно коснулись её ладони, и я почувствовал, как его плечо под моей рукой напряглось, будто через него прошёл удар тока.

– Держите крепче, святой отец, – выдохнул он. – Уже близко…

Я ощутил странную дрожь: не только в его теле, но и во всём воздухе. Лампа над нами затрепетала, пламя качнулось, тени на стенах вытянулись, превращаясь в длинные чёрные фигуры.

Освальд резко втянул воздух, будто захлёбывался чужим дыханием, и его глаза под веками забегали.

– Господи… – прошептал я, сжимая его плечо сильнее. – Защити нас от душ заблудших.

Плечо под моей рукой задрожало, мышцы напряглись, будто в них вонзились невидимые когти. Освальд тяжело дышал, губы его зашептали – быстрые, рваные слова, будто не ему принадлежавшие:

– Тьма… камень… звон…

Вдруг его спина выгнулась, словно он пытался вырваться из моих пальцев, и я с трудом удержал хватку. Лампа мигнула, и на мгновение мне показалось, что в мёртвых глазах Шейлы мелькнул отблеск жизни.

– Она поднимается… – прохрипел Освальд, голос его стал чужим, высоким, почти женским. – Ступени… холодные… он рядом… слишком близко…

Я сжал крест на груди, удерживая его плечо другой рукой.

– Кто рядом? – спросил я, и голос мой прозвучал тише шёпота.

Губы Освальда исказила судорога.

– Мужчина… высокий… цилиндр… тень на стене… – зубы его заскрежетали. – Рука сжала горло… я не могу… дышать…

Я почувствовал, как он вцепился в край стола, ногти с треском скользнули по камню.

– Уроборос… змей не отпустит… – слова сорвались с его губ уже почти криком, и в тот же миг лампа над нами вспыхнула ярким светом и едва не погасла.

Освальд захрипел, голова его откинулась назад, а по комнате пронёсся гулкий звон, будто ударил колокол – но колоколов здесь не было.

Я вцепился в его плечо обеими руками, удерживая, как он просил:

– Держись! – выдохнул я. – Во имя Господа, держись!

Его дыхание сбилось, лицо побледнело, и в тот миг мне показалось, что не только он, но и я сам скольжу куда-то за грань.

♱♱♱

Прошло долгих три дня с того момента, как я притащил Освальда домой, едва держащегося на ногах, без сознания. Три дня, наполненные бесконечной тревогой, бессонными ночами и тихими, почти молитвенными разговорами с ним. Я сидел рядом с ним, держа его руку, проверяя дыхание, прислушиваясь к каждому слабому стуку сердца, словно это был единственный маяк, указывающий, что он всё ещё здесь, со мной.

Я старался поддерживать его, кормил, поил, менял простыни, держал под рукой лекарства и ледяные компрессы, когда жар поднимался выше нормы. Каждое движение давалось мне с трудом, но мысль о том, что он может исчезнуть, не давая мне даже возможности попрощаться, была куда тяжелее. Я говорил с ним тихо, иногда шепотом, иногда вслух, как будто слова могли вытянуть его обратно из тьмы.

На третий день произошло то, чего я так боялся пропустить. Его пальцы едва шевельнулись, словно реагируя на мое присутствие. Я замер, сердце застучало быстрее – осторожно поднес руку к его щеке, почувствовав тепло, слабое, но настоящее. Он вздохнул, не осознанно, но дыхание было. Я не удержался и прижал его руку к себе, с трудом сдерживая слёзы.