Кассиан Норвейн – Туман в кровавом переулке (страница 7)
Полицейский кивнул и направился в свой кабинет, а я снова подошёл к телу Шейлы, всматриваясь в каждую деталь. Внутри меня росло ощущение, что тайна, скрытая в её смерти, вот-вот откроется.
Глава 2. Лунная Леди
На следующее утро я снова оказался в церкви. Сквозь высокие витражи пробивался бледный свет – редкие лучи солнца едва касались каменного пола, играя красными и синими отблесками. Влажный холод ещё держался в стенах, словно ночь не желала отпускать храм из своих объятий.
Я опустился на колени перед алтарём. Моя сутана чуть задела холодный камень, и я переплёл пальцы в молитве. Вчерашний день гудел в голове, как непрерывный звон колокола: лицо Шейлы, её раны, пустой взгляд и тревожное согласие полицейского. Но здесь, у алтаря, я пытался найти покой – тишину, в которой Бог, если Он захочет, подаст знак.
Слова молитвы шли сами собой, привычным ритмом, а мысли всё равно возвращались к покойной. Я ловил себя на том, что прошу не только о её душе, но и о том, чтобы мне хватило сил разобраться в этом деле.
– Господи Всемилостивый, к Тебе возношу молитву о душе рабы Твоей, леди Шейлы. Прими её в объятия Света, где нет боли, нет скорби и нет слёз. Очисти её сердце от земных тревог и прегрешений, даруй покой вечный и мир, что выше всякого понимания. Мы – лишь странники на этой земле, но в Тебе – начало и конец пути. Не оставь нас в сомнении и мраке, дай силы тем, кто остался жить, чтобы они несли свет и истину. Господи, пусть смерть её не станет тщетной, но обернётся свидетельством Твоей правды. Да будет воля Твоя, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.
Запах воска смешивался с лёгким ароматом ладана, а где-то в глубине церкви скрипнула скамья – будто здание жило своей тайной жизнью. Я поднял глаза на распятие, и на мгновение мне показалось, что Христос смотрит на меня не с вечным прощением, а с испытующей строгостью.
Я тихо выдохнул и продолжил молиться, ощущая, что впереди меня ждёт день, полный открытий и, возможно, новых испытаний.
Тяжёлая дубовая дверь церкви распахнулась с гулким скрипом, и звук эхом прокатился по пустынным сводам, от неожиданности я обернулся. Внутрь шагнул высокий мужчина, весь в сером: строгий костюм, длинное пальто до колен, цилиндр на голове того же тона. На первый взгляд – джентльмен из высшего общества, но стоило задержать на нём взгляд дольше, как иллюзия распадалась. Его волосы, бледно-золотистые, с неестественным блеском, торчали в разные стороны, будто он часами копался в книгах или приборах и совершенно забыл о гребне. На воротничке белой рубашки виднелось крошечное пятно чернил. В правой руке он держал трость с резным навершием в виде змеи, пожирающей собственный хвост. Металл поблёскивал тусклым серебром, и от этого символа веяло чем-то тревожным, чем-то до боли знакомым.
Когда он приблизился, я заметил, что его глаза – ярко-голубые, очень светлые, с цепкой, почти болезненной внимательностью. Он смотрел так, словно видит не человека, а объект для изучения.
Сняв цилиндр, мужчина слегка поклонился, и голос его оказался неожиданно мягким, с лёгкой хрипотцой:
– Это вы… новый священник?
Я опустил молитвенник, не спеша ответил:
– Да. Викарий Вейл.
Незнакомец чуть дернул уголком губ – не улыбка, скорее жест какой-то внутренней насмешки – и произнёс:
– Доктор Освальд Гримсби. Медицинский эксперт при полицейском управлении. – Он говорил быстро, чуть нараспев, будто спешил, но каждое слово выговаривал отчётливо. – И, признаюсь, был крайне заинтригован, когда мне сообщили о вашем интересе к телу леди Шейлы.
Он подошёл ближе, небрежно снял перчатки и, вместо привычного рукопожатия, лишь слегка кивнул. Манеры его были странной смесью изысканной вежливости и полной отрешённости – словно передо мной стоял не человек, а учёный, занятый исключительно своим делом и с трудом подстраивающийся под условности общества.
– Если позволите, святой отец, – продолжил он, сжимая пальцами край цилиндра, – я хотел бы обсудить с вами… то, что вы обнаружили. Но предупреждаю сразу: я человек прямой. Для меня важны факты и следы, а не догадки и красивые слова.
– Хорошо, но давайте не здесь, – пробормотал я.
♱♱♱
Мы вышли из церкви – тяжёлая дверь хлопнула за моей спиной, и шум улицы показался оглушительным после тишины алтаря. Воздух был влажный, тяжёлый, пах углём и мокрым камнем. Я глубже натянул воротник пальто, а доктор Гримсби, чуть прихрамывая и опираясь на свою странную трость с Уроборос, шагал рядом, словно торопился, но не к конкретному месту, а к собственной мысли.
– Святой отец, – бросил он вполголоса, не глядя на меня, – позволите мне выбрать место для разговора?
Я кивнул. Он поднял руку, и почти сразу остановилась повозка, колёса которой брызнули грязью на обочину. Кучер, сутулый старик, лишь взглянул на мой белый воротник и молча распахнул дверцу.
– В Чёрного Пса, – коротко приказал доктор, усаживаясь первым. Я последовал за ним.
Дорога тянулась недолго: серые фасады домов сменялись лавками, вывески трактиров скрипели на ветру, а в узких переулках звучал детский смех, перемешанный с руганью торговцев. Я смотрел в мутное стекло кареты, а мысли возвращались к Шейле. Как странно: город жил своей привычной жизнью, в то время как тело молодой женщины лежало в морге.
Наконец повозка остановилась у низкого здания с почерневшей дубовой вывеской. На ней был вырезан пёс с оскаленными зубами – “Черный Пес”. Из двери тянуло густым запахом эля, дыма и жареного мяса. Смех, спор и звон кружек сливались в один гул.
Доктор поправил свой цилиндр, скользнул по мне внимательным взглядом и сказал:
– Здесь мы сможем говорить.
Я шагнул за ним внутрь, сразу ощутив тяжёлое тепло и влажный жар от печи, а десятки глаз скользнули по нам, задерживаясь на моей сутане, прежде чем снова отвернуться к своим кружкам.
Внутри было темно, свет пробивался лишь сквозь мутные окна да от нескольких ламп под потолком, закопчённых и чадящих. Стены, обшитые грубой доской, покрывались потёками времени и копотью, а в углу висела охотничья трофейная голова оленя – с пустыми, мёртвыми глазами, глядящими прямо в зал.
Длинный зал был забит грубыми деревянными столами, у каждого – скамьи и кривоногие стулья, которые скрипели под весом гостей. На пол были насыпаны опилки, они шуршали под сапогами, и казалось, будто здесь пытались скрыть не только пролитый эль, но и чужую кровь. В дальнем углу громко играли в кости, гулкий смех перемешался с руганью.
За стойкой, почерневшей от лет, стоял хозяин – широкоплечий мужчина с лысиной и бородой, утирающий кружки ветхой тряпкой, больше похожей на старый мешок. Вдоль полок за его спиной тянулись бутылки разных форм, без этикеток, с мутными жидкостями внутри.
Запах был густым и смешанным: жареное мясо, сырость, старое пиво, капля дешёвых духов. У кого-то рядом с нами загорелась трубка, и табачный дым вплёлся в общий туман.
Гримсби скользнул по залу взглядом, чуть прищурился, как хищник, и тихо сказал мне:
– Сюда.
И повёл вглубь, к боковой двери, за которой оказался небольшой закуток с двумя столами, почти отгороженный от общего шума. Здесь пахло чуть свежее, и можно было говорить без лишних ушей.
Мы устроились за столиком в углу, где запах копчёного мяса и крепкого эля висел в воздухе уже не таким плотным облаком, а на закопчённых стенах отражался пляшущий свет огня из камина. За окнами снова пошел дождь, он тревожно барабанил по стеклу, и редкие прохожие торопливо скрывались под зонтами.
Доктор опустился на лавку напротив – высокий, сухопарый, с лицом, в котором усталость соседствовала с внимательной сосредоточенностью. Сняв перчатки, он аккуратно положил их рядом с кружкой, словно даже в пабе сохранял привычную дисциплину анатомического стола.
Я сцепил пальцы и наклонился ближе, понизив голос, чтобы слова тонули в общем гуле разговоров.
– Дворецкий, Джонатан Грейвс, уверяет: хозяйка никогда не могла бы наложить на себя руки, – начал я, всматриваясь в лицо собеседника. – Но последние недели она изменилась. Почти не покидала дом, сидела в темноте и бормотала о некоем «нём». По словам Грейвса, она повторяла лишь одно: «Змей не отпустит… змей не отпустит».
Доктор слушал молча, но в его взгляде мелькнуло внимание, острое, как лезвие.
– В ночь перед смертью, – продолжил я, – он слышал колокольный звон. Никто не должен был касаться колоколов в тот час. А утром её тело нашли уже у нас в церкви, у подножия колокольни, под оборванным канатом. На запястьях – странные отметины. Я видел их сам в морге. Это не следы петли. Будто кто-то оставил их намеренно, холодным расчётом.
Я умолк. Только стук дождя и приглушённые голоса в пабе оставались между нами. Доктор сделал медленный глоток эля, поставил кружку на стол и, не отводя от меня взгляда, тихо произнёс:
– Хм. Это уже не просто несчастный случай, святой отец. И ваши слова подтвердили то, что я слышал от леди Шейлы.
– Слышали? Она ведь мертва, – все так же тихо бормотал я.
Доктор усмехнулся одними уголками губ, но в глазах его мелькнул холодный блеск. Он наклонился ближе, так что я ощутил на себе запах его табака, смешанный с дымом камина.
– Святой отец, – произнёс он негромко, почти доверительно, – мёртвые говорят куда чаще, чем вам кажется. Вопрос лишь в том, кто готов слушать.