Кассиан Норвейн – Орден проклятых (страница 2)

Лайма моет руки в тазу — вода холодная, пальцы краснеют.

— Скоро узнаем.

— Ну да, — Тим вздыхает.

Он трогает свои крылья. Перебирает перья — кривые, редкие, кое-где просвечивает кожа. Лайма отворачивается. Неловко смотреть. Вета садится рядом с ним на подоконник. Серебристые крылья красиво ложатся на плечи, кончики перьев свисают вниз.

Слышно, как внизу Сана ходит по гостиной — половицы скрипят мерно, туда-сюда. Вета встаёт, отряхивает юбку. Крылья расправляются и снова складываются — нервное движение.

— Надо обед готовить. Новенького кормить чем-то надо.

Идёт к двери, но останавливается оборачиваясь.

— Тим.

— А?

— Сходи на рынок. Возьми что-нибудь... вкусное. У тебя деньги есть?

— Есть немного. С прошлой недели осталось.

— Хорошо, а Лайма, со мной на кухню.

В гостиной Сана сидит с чашкой чая. Гостиная большая, но уютная. Кресла старые, продавленные, с вытертыми подлокотниками. Диван у стены — на нём спят, когда холодно, потому что тепловая плита рядом. Плита гудит мягко, оранжевый свет разливается по полу. На стенах фотографии — чёрно-белые, старые. Люди с крыльями. Многие уже ушли. Сана смотрит на них, помешивая чай ложкой. Лайма заходит, садится рядом.

— Сана. Ты знаешь, кто появится?

Сана молчит долго.

— Скорее всего мальчик, но не говори другим, ладно?

Лайма смотрит в окно. Там уже почти день, солнце поднялось, тени стали короткими.

К обеду все собираются в столовой. Тим пришёл с рынка — притащил свёрток, замотанный в тряпицу. Разворачивает на столе: сыр, жёлтый, с дырочками. Хлеб свежий, корка хрустит. Яблоки красные, натёртые до блеска — Тим их об одежду, наверное, вытирал. И маленькая банка мёда. Вета смотрит на это богатство, открывает рот

— Откуда у тебя столько денег?

Тим отводит глаза.

— Новенький же. Надо встретить подобающе!

Вета молчит долго. Подходит и обнимает его. Тим сначала замирает, несмело кладёт руку ей на плечо.

— Ладно, — говорит Вета в его плечо. — Мы справимся!

Ист сидит у окна, как всегда. Смотрит на дорогу. Крылья сложены плотно, даже не шевелятся. Лайма раскладывает тарелки. Фарфоровые, старые, с трещинками и потёртостями. Их много — на всех. Хотя едоков всего пятеро. Стол накрыт. Суп в большой миске, дымится. Хлеб на доске, нарезан ломтями. Сыр отдельно, яблоки горкой, мёд в плошке.

Вета нервничает, теребит край фартука. Крылья её подрагивают — часто-часто. Тим ёрзает на стуле, отчего он скрипит. Лайма смотрит в одну точку на стене. Ист смотрит в окно. Сана сидит во главе стола спокойно. Чашка чая в руках, пар поднимается.

— Долго ещё? — не выдерживает Вета.

— Сколько надо, — отвечает Сана.

Тишина. Слышно, как за стеной капает вода из крана. Кап. Кап. Кап. Ист что-то замечает первым:

— Чувствуете?

Все поворачиваются к окну. Сана встает и идёт к двери, медленно, но твёрдо. Останавливается, обведя взглядом присутствующих.

— Идемте, встретим новенького…

Глава 1

Тупая, тягучая боль, под костью черепа пробудила сознание. Как будто там, внутри, кто-то сидит и давит пальцем в одно место — не сильно, но настойчиво. Глаза открылись сами. Потолок — серый, в разводах сырости, с темным пятном плесени в углу. Штукатурка свисает лохмотьями, того гляди рухнет. Вдох — и сразу кашель. Воздух тяжелый, пыльный, с привкусом старой известки. Им нельзя дышать, только глотать маленькими порциями.

Комната маленькая. Три шага в длину, два в ширину. Окно напротив — мутное, в паутине трещин. Свет сочится сквозь стекло серый, нерешительный, будто просит разрешения войти. На подоконнике пыль. Много пыли, толстым слоем, и в ней — дохлая муха, успевшая стать частью этого колорита.

Попытка встать не увенчалась успехом, ноги подкосились. Ватные, чужие, будто не ходили сто лет. Стена ловит ладонь — грязную, как и все остальное. Обои под пальцами шершавые, с выпуклыми цветочками. Когда-то розовыми, теперь серыми. В одном месте обои разодраны, из дыры торчит сухая дранка — тонкая, как спичка.

Заметил шкаф у стены. Старый, рассохшийся, без дверцы. Внутри пусто, только на дне тряпичный сверток в зеленой плесени, которая кажется, светится в полумраке. Рука тянется к лицу — и замирает. Пальцы нащупали на виске что-то твердое, корка? Запекшаяся кровь. Под коркой — боль, острая, когда надавливаешь.

Откуда? В голове пусто. Ни лиц, ни голосов, ни обрывков мыслей. Тишина — глухая, плотная, как вата. В груди поднимается тошнота от этой пустоты. Пол под ногами скрипит. Доски старые, гнилые — одна прогибается под весом, жалобно охает. В углу дыра, заткнутая тряпками. Оттуда тянет холодом и подвальной сыростью.

Глянул вниз на себя. Рубашка когда-то светлая, теперь серая от пыли. Темное пятно на боку — пальцы щупают ткань, сухая. Не кровь, просто грязь. Брюки засаленные на коленях, снизу бахрома — ходил долго, не подшивал.

Табурет в углу. Три ножки, четвертая валяется рядом. Кто-то пытался приделать — и бросил. Из стены торчит ржавый гвоздь, кривой, страшный. На нем висит полотенце — серое, старое, не поймешь, сколько лет оно там.

Решил глянуть в окно. Подоконник высоко — приходится тянуться, вжиматься лицом в холодное стекло. Улица узкая, мощенная круглым булыжником. Дома напротив — такие же старые, обшарпанные, с темными окнами. Ни души. Только собака у стены — тощая, грязная.

Пальцами вновь касаюсь виска. Где же я? И… кто я?

Ноги подкашиваются — тело сползает по стене на пол. Спина чувствует холод обоев, цветочки упираются в лопатки. Руки лежат на коленях — длинные пальцы, грязь под ногтями. На левом запястье шрам. Старый, белый, похожий на ожог. Глажу его большим пальцем — кожа гладкая, как у куклы.

Тишина давит на уши. Густая, плотная, в ней можно утонуть. Где-то за стеной скрип — то ли дверь, то ли шаги. Сколько я здесь пролежал? Кто притащил? Как выбраться, если даже имени своего не знаю?

Ответов нет. Только боль в виске и пустота внутри. И странное чувство — навязчивое, липкое — что надо куда-то идти. Прямо сейчас. Кто-то зовет — не слышно, но нутро чувствует.

Ноги поднимают тело сами. Шаг к двери, рука ложится на холодную ручку.

Коридор встретил запахом. Не резким, нет — старым, сложным, въевшимся в стены за многие годы. Пыль, сухая древесина, мышиный помет и еще что-то сладковато-приторное, похожее на прелые цветы. Шагнул — половица под ногой отозвалась длинным протяжным стоном, будто живое существо, которому наступили на больное место.

Стены уходили в обе стороны. Коридор длинный, полутемный — свет сочился только из окон в торцах, два бледных прямоугольника на противоположных концах. Обои здесь такие же, как в комнате — с цветочками, но в некоторых местах они отклеились и висят лохмотьями, обнажая голую штукатурку. На полу когда-то был паркет — теперь от него остались только островки возле стен, а в середине чернеют голые доски, стертые, с щелями, в которые можно провалиться ногой.

Двинулся направо и замер у первой двери. Ручка чугунная, темная, с патиной. Нажал — дверь подалась с трудом, нижним краем царапая пол. Внутри — тесная каморка, похожая на кладовку. Полки вдоль стен, пустые. На одной — осколки стекла, на другой — ржавая консервная банка, на третьей — тряпки, слипшиеся в один ком. Пахнет мышами. В углу дыра в полу, черная, с обгрызанными краями. Оттуда тянет сыростью и чем-то кислым. Прикрыл дверь — не захлопнул, а именно прикрыл, осторожно, стараясь не шуметь. Сам не знаю, для чего.

Следующая дверь — наполовину стеклянная. Стекло матовое, в паутине трещин, кое-где выбито совсем, остались только острые зубья по краям. Заглянул внутрь — ванная. Чугунная ванна на львиных лапах, внутри черная полоса въевшейся грязи на уровне воды. Раковина отколота. Зеркало над раковиной целое, но потемневшее по краям, будто его обжигали. Поймал в нем свое отражение — мелькнуло бледное пятно, серебристые волосы, и отвел взгляд. Смотреть на себя не хотелось. Кто там — я пока не готов знать.

Дальше — лестница. Широкая, когда-то парадная. Перила из темного дерева, резные, с фигурками каких-то зверей — то ли львов, то ли грифонов. Провел рукой — пыль толстым слоем, но дерево под ней гладкое, полированное. Ступени скрипели под ногами, каждая на свой лад — одни высоко, другие низко, третьи дребезжали, будто вот-вот рассыплются.

Первый пролет — и площадка. Здесь стена совсем голая — штукатурка осыпалась кусками, видна дранка, а кое-где и кирпич. На кирпиче кто-то углем нарисовал фигуру — человечка с растопыренными пальцами. Рядом надпись, корявая, детская. Постоял, глядя на рисунок.

Второй этаж встретил тишиной — еще более плотной, чем внизу. Здесь окна больше, светлее. На подоконниках — засохшие цветы в горшках, черные стебли, серая земля, потрескавшаяся от времени. В одном горшке торчит прутик с привязанной ниткой — кто-то пытался подвязать растение, но бросил.

Коридор второго этажа шире. Вдоль стен — двери, много дверей, все закрыты. Я прошел мимо нескольких, не останавливаясь, пока не уперся в ту, что была приоткрыта.

Толкнул. Зал. Огромный, во всю ширину дома. Высокий потолок с лепниной — ангелы, цветы, завитушки, все в паутине и копоти. Люстра под потолком — хрустальная, но гнезда пустые, провода оборваны. Окна от пола до потолка, занавешенные тяжелыми портьерами, когда-то бордовыми, теперь бурыми, с прогнившими складками. Сквозь щели пробивается свет полосами, в которых танцуют пылинки.