Кассиан Норвейн – Орден проклятых (страница 1)
Кассиан Норвейн
Орден проклятых
Пролог
Лайма просыпается от того, что кто-то кричит в коридоре. Открывает глаза — и первым делом видит трещину на потолке. Тонкая, извилистая, тянется от люстры к углу. Каждое утро смотрит и думает: «Интересно, она стала длиннее или мне кажется?»
— Вставай! — доносится голос за дверью. — Вставай, слышишь?! Сегодня появится новенький! Новенький!
Лайма садится на кровати. Простыня сбилась, одеяло на полу — она опять ворочалась всю ночь. Серебряные крылья за спиной вздрагивают, расправляются сами собой, задевают спинку кровати. Девушка морщится, вероятно прижала их во сне, теперь затекли, перья ноют у основания.
Комната маленькая. Узкая кровать у стены, деревянный стол у окна, на стуле гора одежды. На подоконнике горшок с каким-то растением — давно засохшим, но Лайма всё не выкидывает. Слишком много всего выкинули за эти годы.
За дверью топают. Крики не стихают. Лайма встаёт, натягивает рубашку. Половицы скрипят под босыми ногами. Выходит в коридор. Стены когда-то были белыми, теперь пожелтели, кое-где облупились. Вдоль стен много дверей, и почти все закрыты. Светокамни под потолком горят тускло, старые уже, заряд держат плохо. В дальнем конце коридора темно, хоть глаз выколи.
Там уже толпа. Вета носится по этажу как угорелая, колотит во все двери кулаками. Серебристые крылья так и ходят ходуном, перья топорщатся, кончики задевают стены.
— Вы что еще спите?! Тим! Ист! Подъём!
Из соседней двери высовывается Тим. Лохматый, сонный, глаза щурит. Перья крыльев торчат в разные стороны — он на них во сне лежал, теперь они как у общипанной курицы. Тим трет затылок, зевает.
— Чего орёшь? С утра пораньше… сегодня выходной ведь!
— Новенький! — Вета аж подпрыгивает на месте, крылья за ней поднимаются и опадают. — Сегодня должен появится!
Тим моргает. Сон слетает с лица медленно, как вода с масла, но до него быстро доходит.
— Новенький? Правда?
— Говорю же! — Вета размахивает руками. — Утром записка пришла!
Ист выходит из своей комнаты молча, появляется в коридоре бесшумно как всегда так. Темно-серые крылья сложены плотно, прижаты к спине, даже не шевелятся. Лицо совсем не выражает эмоций. Останавливается, смотрит на Вету.
— И где она?
Вета суёт ему под нос клочок бумаги.
— Вот! Сана сказала! «Сегодня будет новенький. Подготовьте комнату».
Ист забирает записку, читает. Медленно, словно буквы разбирает заново. Возвращает.
— Мгм, ладно, — идёт дальше по коридору, к лестнице. Шаги его почти не слышны.
Вета смотрит парню вслед с возмущением. Крылья её обиженно вздрагивают.
— И всё?! Три года никого не было, а он — «ладно»!
Лайма пожимает плечами. Крылья за её спиной повторяют движение — поднимаются и опускаются.
— А что ты хочешь? Он всегда такой.
— Да знаю я, — Вета вздыхает. — Но всё равно. Новенький! Представляешь?
Тим чешет затылок, почёсывает крыло — там, где перья торчат особенно некрасиво.
— Может, мальчик. А может, девочка.
— Лучше бы девочка!
Все трое замолкают. Лайма вспоминает комнату последнего — сейчас она пустует, дверь заперта. Сана хранит ключ у себя. Вета откашливается. Звук громкий, нарочитый.
— Ладно. Комнату готовить надо. Какая свободная?
— Та, — Тим кивает в конец коридора. — Угловая. Где окна на восток.
— А, та. Давно пустует.
— С тех пор как... ну.
Снова пауза. Лайма разворачивается и идёт в ту самую комнату. Половицы скрипят под ногами — каждая по-своему, у каждой свой голос. Лайма знает их все. Шестая от лестницы — тонко поёт. Двенадцатая — ухает. Под восемнадцатой что-то рассохлось, она прогибается. За ней топают остальные. Вета быстро, Тим вразвалочку.
Дверь угловой комнаты заскрипела, когда Лайма толкнула её. Внутри темно — светокамень на потолке совсем потух. Воздух спёртый, пахнет пылью и ещё чем-то старым, наверное плесень. Девушка осторожно делает шаг внутрь, и пол под ногой отзывается глухим стуком. Вета заходит следом, начиная командовать с порога:
— Окна открой! Дышать нечем!
Тим лезет к окну, дёргает шпингалет. Тот заедает, Тим дёргает сильнее, матерится сквозь зубы. Наконец створка поддаётся, с визгом распахивается. Свет врывается в комнату — серый, утренний, но после темноты глаза режет.
Лайма оглядывается. Комната как комната. Узкая кровать у стены, панцирная сетка проржавела кое-где. Деревянный стол у окна, на столешнице круги от чашек — старые, въевшиеся. Шкаф в углу, дверца приоткрыта, внутри темно. На подоконнике горшок с засохшим цветком — одни палки торчат. Вета осматривается, руки в боки. Крылья за спиной подрагивают — недовольно, кажется.
— Реально бардак. Тим, тащи воду. Лайма, тряпки где?
— В подвале, наверное. — Лайма пожимает плечами.
— И чего стоишь? Иди!
Подвал пахнет сыростью и ещё чем-то минеральным — здесь раньше хранили кристаллы, и запах въелся в стены. Лайма спускается по скрипучей лестнице, держась за перила. Внизу темно, только тусклый свет из маленького окошка под потолком.
Тряпки лежат в углу, в старом ящике. Девушка нагибается, роется — берёт несколько, поновее. Рядом ведро ржавое стоит, тоже пригодится. На обратном пути задевает крылом какой-то ящик. Тот глухо стукается об пол. Когда она возвращается, Тим уже тащит воду. Два ведра — в руках болтаются, вода плещется через край, оставляя на полу мокрые следы.
— Лей сюда, — командует Вета, пододвигая таз ногой.
Тим выливает. Ведра гулко звякают. Лайма бросает тряпки в воду. Та моментально становится серой.
— Сначала пол, — Вета уже засучила рукава. — Потом окна. Тим, шкаф протри.
— А чего сразу я?
— А кто? Я, по-твоему, пол мыть должна и шкаф заодно?
Тим вздыхает, но лезет в шкаф. Оттуда пахнет нафталином и ещё чем-то кислым.
— Тут плесень, кажется, — парень морщит нос.
— Выкинь всё.
— Совсем?
— Да! Новое принесём!
Лайма опускает тряпку в воду, выжимает, становится на колени. Пол холодный, доски шершавые. Она водит тряпкой, и вода темнеет на глазах. Вета трёт окно. Стекло визжит под тряпкой. Тим выбрасывает из шкафа какие-то вещи, старые газеты, рассыпавшуюся труху. Работают молча. Только вода плещется да тряпки шлёпают об пол.
Через час комната блестит. Пол влажно поблёскивает, пахнет сыростью и мылом. Окна прозрачные — видно улицу, дорогу, деревья вдалеке. Кровать застелена свежим бельём — Вета сбегала к себе, принесла. Простыня белая, чуть выцветшая, но чистая. Одеяло тонкое, байковое, с вытертыми углами. Цветок выкинули — Вета собственноручно вытащила сухие стебли из горшка и выбросила в окно.
— Вазу бы сюда, — говорит Тим. — Для цветов.
— Каких цветов? — Вета закатывает глаза. — Ты ему букет собрался дарить?
— Я надеюсь, что будет девочка!
Вета отмахивается, но вазу ищет. Находит в коридоре, на тумбочке — пыльную, старую, с отбитым краем. Ставит на подоконник.
— Такая сойдет?
Лайма оглядывает комнату.
— Теперь здесь чисто.
Тим садится на подоконник, свесив ноги. Крылья его некрасиво топорщатся за спиной, перья торчат в разные стороны. Он этого не видит, но Лайма замечает и думает: «А ведь ему всё равно. Он даже не стесняется уже».
— Интересно, кто будет? — говорит Тим.