Karter Khan – GORD - ПОРОГ (страница 6)
— И при этом начал курить… Я с твоей астмой всё детство промучилась. Скотина.
— Меня пугает не это. Меня пугает то, что будет. Мне кажется, что будет война.
Она тяжело вздохнула. Вопреки ожиданиям, не стала говорить, что это «глупости».
Я рассказал ей про свои сны, что с миром что-то не так.
— Война, — повторила она. — Ну что за ерунда?
Не докурила, потушила бычок и сказала:
— Артём, ложись спать. Завтра, нет, сегодня на работу.
Она ушла в коридор. Тапочки ещё немного прошаркали по полу и затихли.
Я остался у окна. Во дворе было пусто. Через пятнадцать лет мне будет тридцать три. Я пересчитал ещё раз, зачем-то на пальцах, и затушил сигарету.
Маркус Талл вышел из пустого зала ЦЕРНа. В журнале системы не было предупреждений об аномалии. Среди штатных показаний оставался один необъяснённый результат.
ГЛАВА 2. РАСХОЖДЕНИЯ
Я прикурил. Медленный вдох.
— История любопытная. Но одних детских кошмаров было бы мало, чтобы мы встретились. Продолжайте.
Я сдвинул стул, освобождая место для локтя. Мужчина напротив следил за мной так внимательно, что я пожалел, что вообще пошевелился.
Короткая военная стрижка, морщины у рта. Он ждал продолжения и, похоже, мог просидеть так до закрытия ресторана.
— Посмотрим, что вы записали.
«Первый год»
Шесть дней в неделю я работал, в субботу учился. Вечером, если оставались силы, доставал из-под старых счетов тетрадь и записывал, что за день не сошлось. У аптеки вывеска вдруг оказалась по другую сторону входа. Преподаватель снял очки, а на мой вопрос ответил, что никогда их не носил. На станции метро пропал мраморный шов, через который я привык перешагивать. Я ставил дату и оставлял место для объяснения. К концу года таких пустых мест набралось двенадцать.
После института я бегал с наушниками по ночному городу. Возвращался вымотанный и иногда даже засыпал до утра. В один из вечеров свернул на знакомую улицу и остановился перед белой церковью. Я не помнил её здесь.
«Вспомни».
Я видел пустырь. У дороги стояла расстрелянная машина, рядом лежали люди. Чья-то рука подхватила меня под мышки, усадила на мотоцикл. Я отступил от ограды церкви. Озябшие пальцы не попадали по кнопке плеера.
Мать звонила изредка. Разговоры получались короткими.
— Ешь?
— Да.
— Спишь?
— Всё хорошо. Стараюсь.
Я врал. Она помолчала и попрощалась. Ночью снова был синий свет. Проснувшись, я растирал онемевшие пальцы и пытался удержать в памяти родильную палату, брата. А потом вспоминал отражение в вагонном стекле и шёл в ванную — убедиться, что лицо у меня прежнее.
«Расхождения. 2010. Год второй».
На второй год стало хуже. На переходе мужчина смотрел в телефон, а я уже знал, что он сейчас шагнёт под машину. Протянул руку, ухватил воздух. Взвизгнули тормоза. Я так и остался стоять с вытянутой рукой: это тоже помнил.
Я открыл тетрадь. Записал: «Расхождение №7: доверяй своим чувствам».
Я попробовал гипноз. Хотел добраться до памяти, которая не желала всплывать сама.
В девяносто четвёртом я попал в детское инфекционное отделение в Москве. После тяжёлой гнойной ангины врачи вскрыли абсцесс возле миндалины и оставили меня на десять дней под наблюдением.
Это были одноместные палаты два на три метра. Вместо стен — стёкла. За каждым стеклом по обе стороны коридора были такие же дети, как я. В тот год была какая-то инфекционная болезнь. Что-то связанное с нервной системой детей. Можно сказать, эпидемия. Если не ошибаюсь, говорили об эпидемии кори.
Помню, как еду нам давали, как зэкам, через маленькое окошко. По утрам была манка. Днём — картошка с каким-то рагу, которое невозможно было прожевать. Голод не проходил.
Дети за стёклами рыдали навзрыд. Я шлёпал маленькой ладошкой по стеклу и просил не плакать, потому что уже начинала болеть голова от истошных криков с двух сторон. Я вставал, разговаривал, показывал своего плюшевого зайку — того самого из «Спокойной ночи, малыши». Дети очень боялись темноты, когда гас свет. Укутанные местными простынями, они лежали на сырых подушках. Сам помню свою первую ночь: моя была сырой не меньше.
В больнице что-то происходило. Спустя годы я пытался восстановить те ночи поминутно. По ночам по тёмным коридорам шли врач и медсестра. Они светили фонарём в окна, выбирали детей. Часто те, кого выбирали, обратно не возвращались. Часто забирали тех, кто плакал, и я договаривался со своими соседями по стёклам не плакать или делать вид, что мы спим.
Через три дня приехала мать. Ей меня показали через стекло, а мне передали книжку, фломастеры и связку бананов. Я попросил отдать один мальчишке за стеной, который смотрел на них голодными глазами. Мать улыбнулась, оторвала банан от связки, и его передали мальчику.
Пятница была, я это прекрасно помню. Объелся я тех самых бананов. Съел сразу два. Мальчик стоял, шлёпал ладошкой по стеклу, отрывал кусочки и с набитыми щеками улыбался.
— Спасибо, — говорил он, и банан вываливался из его рта.
За три дня мы с ним подружились. Его лицо отложилось в моей памяти: он такой тёмненький был, и глаза карие, только не как у меня — у него они совсем чёрные были.
Запомнил я его по другой причине. За ним пришли глубокой ночью. Я не спал, слушал шаги и слышал каталку. Тогда ещё была большая яркая луна, и её свет так неудачно падал в окна с нашей стороны. Его положили спящего на каталку и увезли.
Наутро у меня был уже новый сосед. На этот раз — девочка. Рыдала она, так звонко, что уши закладывало. Она не переставала звать отца. Ломилась в дверь в слезах, пока не уставала от собственного крика, падала на месте от истерики, засыпала на полчаса, вставала и рыдала снова.
В те стёкла теперь стучали все: даже из соседних палат, из коридора напротив. Успокоить её было невозможно, даже моим плюшевым зайкой. Пришлось показывать ей свои раскраски. Мы так и играли. Я спрашивал, каким цветом мне закрасить принцессу, и раскрашивал для неё. Жёлтая корона. Она хотела розовое платье. Но розового у меня не было. Помню, как аккуратно водил красным по рисунку: он как раз давал розовый оттенок, тем более фломастер заканчивался.
На вторую ночь после того, как она появилась, пришли и за мной. Все дети рассказывали ей, что нужно делать по ночам. Мы накрывали головы простынями и делали вид, что спим.
За мной пришли, но не как за остальными. Никаких каталок, никакого фонаря в окна. Только глухие шаги. Дверь открылась с засова. Ко мне подошёл врач и сказал:
— Артём, тебе пора. Пошли.
Странно. Мужчина был без маски, вроде как инфекционное отделение. Я надел шорты, майку и мокасины. Меня вывели и повели по длинному коридору. Я точно помню: из палаты мы повернули направо. В конце — распашные двери, затем вторые. Все дети всегда думали, что там, за вторыми дверьми, после которых не возвращаются.
Меня завели в операционную с одной большой лампой и старой каталкой. Лиц я не помню. Только два мужских голоса: один говорил из-за очков, второй пытался шутить. Меня уложили на стол, сделали укол, подключили капельницу, а затем один удерживал, пока второй вводил иглу в затылок.
Что это была за процедура? Спустя почти двадцать лет я всё ещё задаю себе этот вопрос.
Очнулся я на каталке, уже в другой стерильной комнате. Меня успокаивали и говорили:
— Тебя вылечили, всё хорошо. Про процедуру маме не говори и никому не рассказывай. Через несколько часов мама за тобой приедет, а пока посиди тут.
Я сидел и смотрел на анатомический макет в углу.
Потом меня вывели и оставили на скамейке. Отвели к матери только через несколько часов. Вещи отдавать отказались; я требовал вернуть мои фломастеры, моего зайку и мои раскраски. На выходе из больницы я закатил истерику и заявил, что без зайца не уйду.
После всех уговоров мне вынесли только раскраску с той самой принцессой.
По пути домой я получил свой успокаивающий комикс с Черепашками-ниндзя. Шрам на затылке спустя восемнадцать лет всё ещё оставался для меня загадкой.
Детский рисунок, который я хранил все эти годы, я вклеил в тетрадь «Расхождения».
Он был частью моей несостоявшейся памяти и подтверждением, что всё было правдой.
«Год третий»
На третий год сил на бег не осталось. Я записался к врачу, дошёл до двери и ушёл: признать вслух, что не справляюсь, оказалось страшнее диагноза.
«Четвёртый год. День П.»
Люди покупали новогодние подарки и одновременно дожидались конца света. Я брёл до офиса по московской слякоти.
Навстречу мне шёл коллега. Приятный молодой человек лет двадцати шести, укутанный шарфом до подбородка и неспешно куривший сигарету.
— Привет, Дим, с ночной смены?