Karter Khan – GORD / Ковчег - 98/2 ТОМ 1 ( конкурс идут правки ) (страница 13)

Я открыл кухонный ящик, достал ножницы.

– Кто первый?

Она молча села на стул. Я взял первую прядь, замер.

– Ты уверена?

– Делай.

Ножницы скрежетали. Пряди летели на пол. Лика не жаловалась, но я видел, как её пальцы сжимаются в кулаки. Через десять минут её волосы стали короткими, неровными – мальчишескими.

– Я попытался сделать полу-каре. – Тебе идёт.

– Теперь твоя очередь.

Я сел на табурет. Её руки двигались методично, без сантиментов. Когда закончила, в зеркале отразился мужчина с короткой стрижкой, с резкими чертами, которых раньше не было видно.

– Похож на зэка, – усмехнулся я. – Секунду.

Я достал триммер из сумки.

– Смотри, хочу как он. На фотографии был Киллиан Мёрфи из «Острых козырьков». – Трейлер видела? Справишься?

Лика запустила пальцы в мои волосы, сжала, натянула.

– Я попробую.

В зеркале светилась её улыбка.

– Теперь краска.

Запах аммиака заполнил кухню. Через двадцать пять минут Лика взглянула на себя в зеркало и не узнала: рыжая, почти медная, с короткой стрижкой, без косметики. Чужая.

– Теперь ты, – сказала она, посмотрев на меня. – Но у нас только один набор.

– Мне достаточно.

Я открыл ящик. Там лежали старые вещи: очки в толстой оправе, кепка. Я примерил очки – они скрывали взгляд.

– Идиот, – сказала Лика, но улыбнулась.

Я нашёл в шкафу старую кожаную куртку вместо пиджака. Кепку, которая скрывала стрижку.

Мы стояли друг напротив друга в предрассветных сумерках. Два незнакомца в чужой кухне.

– Артём Соболев и Елизавета Каннингем остались здесь, – тихо сказал я. – Кто мы теперь?

– Пока никто, – ответила она. – Пока не придумаем.

Лика собрала волосы с пола в пакет, вымыла раковину, протёрла всё. Профессионально. Никаких следов.

На рассвете мы вышли. Я – с тетрадью в рюкзаке, Лика – с ноутбуком под мышкой. В прихожей я поймал своё отражение: чужой человек в кепке и очках смотрел на меня в упор.

– Готов? – спросила Лика.

Я кивнул.

Дверь закрылась.

Утренний город был пустынным. Первые трамваи, дворники, молочные фургоны. Два незнакомца с рюкзаками шли к вокзалу, растворяясь в толпе таких же ранних путников.

– С Ленинградского – самоубийство, – сказал я. – Там камеры в каждом углу.

Поезд тронулся. Москва уплывала за окном.

ГЛАВА 12: Санкт-Петербург. Три дня тишины.

Санкт-Петербург встретил нас серостью и белоснежным снегом. Нева дышала тяжело, как живое существо. Чайки кричали точь-в-точь как на Балтике.

– Забавно, их я видел только на море. – заметил я.

– Особенный город. – Отрезала Лика.

Мы сняли маленькую квартиру на верхнем этаже старого дома на Петроградской. Лестница пахла известкой и сыростью. Ступени скрипели – не предупреждая, а просто фиксируя шаги. Окна выходили на реку. Ставни не закрывались до конца, и по ночам в комнату пробивался свет от воды.

На следующее утро я проснулся от того, что в комнате пахло не сыростью, а чем-то сладким. Открыл глаза.

Лика сидела на подоконнике, скрестив ноги, и смотрела на меня. В руках она держала что-то маленькое, пёстрое.

– С добрым утром, – сказала она.

Я сел, протёр лицо. Вчерашний разговор висел в воздухе, но сегодня он не давил – просто был.

– Что это? – спросил я, кивнув на её руки.

Она протянула мне фенечку. Сплетённую из простых ниток – синих, серых, с одной золотистой нитью посередине. Кривоватую, самодельную, но явно сделанную с огромным терпением.

– С днём рождения, – сказала Лика. – Сегодня двадцать восьмое декабря. Ты забыл?

Я забыл.

Смотрел на нитки и не сразу понял, что именно забыл.

А она – помнила.

– Откуда ты… – начал я.

– Из твоего паспорта, – перебила она с лёгкой улыбкой. – Ты оставлял его на столе, когда мы искали вещи. Я запомнила.

Я взял фенечку. Нитки были грубоватыми, но тёплыми на ощупь. Живыми.

– Надень, – попросила она.

Я надел на запястье. Синее, серое, золотое. Просто. Тепло.

– Спасибо, – сказал я. И это слово значило больше, чем всё, что я говорил за последние дни.

Лика кивнула, отвернулась к окну. Но я видел, что она улыбается.

Город за окном просыпался. ужой, но уже не такой пугающий.

Телефон в куртке завибрировал – коротко, требовательно. Сообщения.

«Ты куда пропал? Почему не звонишь?»

Я смотрел на экран и несколько секунд не мог понять, что чувствую. Мать писала редко. Она вообще не была сентиментальной. Если она написала – значит, реально всполошилась.

Я набрал ответ, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.

«Мам, прости. Я не в Москве. Уехал по работе. Всё нормально, не переживай».

Пауза. Потом ещё одно сообщение, уже спокойнее:

«Далеко хоть?»

Я посмотрел в окно. Озеро дышало утренним туманом. Где-то внизу звякнула посуда в кафе.

«В Петербурге. Красиво очень».