Karter Khan – GORD / Ковчег - 98/2 ТОМ 1 ( конкурс идут правки ) (страница 14)

Я достал телефон и, сам не знаю зачем, сфотографировал Лику. Она сидела на подоконнике с кружкой кофе, рыжие волосы разметались по плечам, глаза щурились от солнца. Идеальный кадр.

«Я не один. Не переживай».

Я отправил фото и только потом подумал: если «Порог» следит, они уже знают. Но эфир молчал. Значит, мы пока не в приоритете.

Минута. Вторая. Потом пришёл ответ:

«Ну ты и зараза. Фотку нормальную пришли, лица не видно. И чтоб позванивал».

Я улыбнулся. Спрятал телефон.

– Что-то случилось? – Лика обернулась на звук.

– Нет. Просто… семья.

Её лицо изменилось. Совсем чуть-чуть – дрогнули уголки губ, ресницы опустились. Она отвернулась к окну, сделала глоток кофе. Но я заметил. И впервые за всё время нашего знакомства увидел в её глазах не холод аналитика, не тепло женщины – а что-то другое. Пустоту. Там, где у других – дом.

– Лика?

– Всё хорошо, – ответила она слишком быстро.

Я подошёл ближе. Встал рядом. Молча.

Она молчала долго. Смотрела, как чайки кружат над водой.

– У меня не так, – сказала наконец. – Не с кем переписываться. Не с кем делить… это. – Она повела рукой, указывая на город, на озеро, на утро. – У меня никого не осталось.

Я сжал челюсть. Слова застряли в горле. Хотелось сказать что-то правильное, но правильных слов не было.

Я не нашёл слов.

И впервые за долгое время решил, что это не важно.

Я взял её за руку.

Она посмотрела на меня. В серых глазах больше не было пустоты. Там была усталость. И надежда, которую она прятала глубоко, как запрещённый артефакт.

– Ты первый, кто показал меня маме, – сказала она чуть слышно. – Даже не зная, что это для меня значит.

Я сжал её пальцы.

– Теперь у тебя есть кому писать.

Она улыбнулась. Сквозь слёзы, которые так и не пролились.

– Зараза, – прошептала она, передразнивая интонацию моей матери.

Мы стояли у окна, глядя на озеро, и молчали. Но это молчание было другим. Тёплым. Домашним.

Три дня без плана. Без маршрута. Просто остановка.

На третий день к вечеру мы вышли на набережную, когда солнце уже висело над куполами, готовое провалиться за горизонт.

Ветер усилился. Лика стояла у парапета, облокотившись на чугунные перила, и заправляла волосы за уши, но ветер выдувал их снова и снова. Пряди выбились из небрежного пучка, рассыпались по плечам, вспыхнули на солнце.

Рыжий.

Я смотрел, как ветер играет с её волосами, как свет перетекает по ним, делая их то медными, то почти золотыми. Это длилось секунд пять, не больше. Но в эти секунды мне показалось, что я вижу её впервые.

Она повернула голову. Поймала мой взгляд.

На мгновение замерла.

Потом уголок её губ дрогнул – не в улыбку, а в вопрос, который она не задала вслух.

Я резко отвернулся. Уставился в воду. Сделал вид, что чайки невероятно важны.

– Ветрено, – сказал я в пространство.

– Да, – тихо ответила она.

Больше мы не говорили об этом.

Ночью я долго не мог уснуть.

Лежал на краю кровати – буквально на краю, свесив одну ногу, готовый в любой момент сорваться и уйти. Так я спал всегда. На границе. В готовности.

Лика дышала ровно, уткнувшись лицом в подушку. Её рука лежала поверх одеяла, расслабленная, открытая.

Я смотрел в потолок и думал о том, что завтра, возможно, снова придёт видение. Коридор. Фигура в тени. И я проснусь с криком, который застрянет в горле.

Но видение не пришло.

Я провалился в сон внезапно, как под лёд.

Мне снилась Нева. Спокойная, без ряби. Она отражала небо, и в этом отражении нельзя было понять, где верх, где низ. Я плыл, вода была плотной, как смола. А потом её руки легли мне на плечи. Я почувствовал, как её пальцы коснулись шрамов на спине, и я перестал бороться, Морфей обдал меня сном.

Лика открыла глаза.

Солнце уже пробивалось сквозь неплотные ставни, чертило полосы на полу. В комнате было тепло.

И пусто.

Она села рывком. Сердце ухнуло вниз, в живот, в самые пятки.

Кровать рядом – остывшая. Моей куртки на стуле нет. Кроссовок у двери – нет.

Лика замерла, прислушиваясь к звукам квартиры. Тишина. Только где-то далеко гудел город.

«Ушёл».

Мысль пришла не как страх – как факт. Обреченный, неизбежный. Как отец, который вышел за сигаретами. Как всё, что она когда-либо пыталась удержать и не смогла.

Она сидела, обхватив колени, и смотрела на дверь. Считала удары сердца. Не думала ни о чём.

Щёлкнул замок.

Лика не шелохнулась.

Дверь открылась. Я вошёл – с бумажным пакетом в одной руке и двумя стаканами кофе в картонном держателе в другой. Под мышкой была зажата утренняя газета.

Я замер на пороге, увидев её лицо.

– Я… – начал я. – Ты испугалась?

Она не ответила. Просто смотрела на меня с чувством облегчения: настоящий.

– Пирожки, – сказал я хрипловато. – С вишней. Ты такие вроде.

Она не дала мне договорить.

Лика встала, подошла, взяла у меня из рук пакет, поставила на тумбочку, забрала кофе, положила рядом. И только потом, уже не прячась, не отводя глаз, обняла меня.

Коротко. Крепко. Как родного.

Я замер. Руки висели в воздухе, не зная, куда деться. Потом, очень осторожно, боясь спугнуть, я положил ладонь ей на спину. Между лопаток.

Она не отпускала. Стояла, уткнувшись лицом мне в грудь, и я чувствовал, как бьётся её сердце – быстро, испуганно, ещё не веря, что я вернулся.