Каролина Шторм – Надия. Жажда моя и боль (страница 7)

Такая и глаза выцарапать может. Разговаривать с ней бесполезно. Надо поскорее ноги уносить. Я выскользнула из её рук и побежала вниз по лестнице. С её одутловатостью эта хранительница порядка меня не скоро догонит. А в спину может кричать что угодно. Мне до неё дела нет.

Я выбегаю на улицу и пытаюсь определить, где ворота. Фонари горят, но видно плохо. Пока я сориентируюсь, эта женщина охрану позовёт. Надо бежать и как можно быстрее.

Нахожу дерево, свои могучие ветви склонившее к самой ограде. Вот через него-то я переберусь на ту сторону. Быстро, как кошка, взбираюсь по стволу, проползаю по толстой ветке к ограде и залезаю на неё. Домработница уже возле генерала, трясет его за плечо. Думает, наверное, что помер (цыганка его отравила). Будет знать, как в дом всякую нелюдь приглашать. Смешно на них глядеть.

А ограда высокая. Но мне не привыкать к подобным приключениям. Прыгаю на землю, падаю, затем встаю. Вроде, ничего себе не отбила. Значит, можно дальше бежать.

Глава 8

В театре много работы. Помещение старое и нуждается в ремонте. Я каждый день провожу в его стенах. Каждый день на шаг приближаюсь к своей мечте. Таборные иногда смеются надо мной: «Ты, Надия, цыганка не настоящая. Не степная. Не кочевая. Иначе как объяснить твою страсть к закрытым дверям?»

А я молчу в ответ, когда настроение хорошее. Но своё в уме держу. Не стены человека держат, а тот дух, что в них обитает.

Я всегда любила сцену. Всегда хотела быть артисткой. Настоящей артисткой, драматической. И поэтому наш театр – сокровище, которое нужно холить и лелеять.

Если, конечно, генерал не вздумает его у нас отобрать в уплату долга чести.

Кстати, о генерале. Этот самый Вилор Давыдович решил снова пустить пыль в глаза простой цыганке и всему табору. И на этот раз его конвоиры притащили кучу коробок с подарками. Вот уж где было разгуляться!

Там и платья, и шляпки, и украшения (не золотые явно. На золото он поскупился). И всякая утварь ремесленная, и посуда, и другой хлам (прости, Господи), который в подвалах хранится. Мы без этого вполне себе проживем. Но генерал-то этого не знает.

Девушки, впрочем, от радости поначалу визжали. Кинулись примерять платья (а их было столько, что я подумала: генерал решил все салоны скупить на побережье). Денег у него, конечно, не меряно. Наворовал за свои пятьдесят столько, что хватит всё Черноморье к рукам прибрать. Хорошо так живут высшие чины! Но мне от него ничего не надо. Платья я сама могу пошить. Украшения Баро дарит. Особенно по большим праздникам. Так зачем мне сурковские подачки?

Но этот шут гороховый не понимает ничего. Он думает так: а что если я смогу её купить? На подарки девушки падки.

Нет, генерал, не туда ты метишь. Волосы растерял, а ума не приобрел. Настоящая любовь за деньги не покупается.

Вслед за подарками пришёл и он сам. Следов былого пьянства на лице не осталось. Успел привести себя в порядок. О том, что я ему снотворное подмешала, ни слова не сказал. Даже не знаю, правда ли он не сумел меня раскусить или притворился, чёрт. По его глазам-щелочкам ничего не видно. Врать, наверное, привык с малых лет. В общем, голову наклонил, руку мне поцеловал и с улыбкой сказал:

– Подарки эти все тебе, Наденька. Как хочешь, распоряжайся. Можешь подругам всё раздать. У меня для тебя ещё много чего приготовлено.

– Выходит, ты ко мне с серьёзными намерениями, ваше благородие?

– Вилор, – напомнил он. – С самыми что ни на есть серьёзными. И сегодня хочу воплотить их в жизнь.

Я непонимающе на него взглянула. Когда надо, могу дурочкой прикинуться. Пусть думает, что я ничего не соображаю.

– Сегодня, Наденька, ты опять ко мне придёшь.

– Снова душу услаждать?

– Не только. Говорить с тобой буду. О деле. О театре вашем. О будущем табора, – сказал так, словно мы все только сидим тут и ждём его решения, от которого вся жизнь зависит.

– Разве мы вчера не договорились?

Интересно, что он помнит до того, как уснул за столом, едва ли не упав лицом в тарелку?

– Нет, Надия, не договорились.

А взгляд у него такой пристальный, что озноб пробирает. И холодом веет каким-то могильным. Не нравится он мне. И, что бы ни делал, не могу я к нему проникнуться. Генерал – злой человек, дурной, я это чувствую на расстоянии. Может, сейчас он хочет казаться радушным, добрым, всё понимающим. Но та самая гнильца, что сидит в его нутре, нет-нет да просится наружу. И он, хотя прекрасно умеет себя контролировать, сдержать всех своих порывов не может. Мне надо держаться от него подальше, это ясно (к гадалке не ходи). А он вцепился как клещ и потихоньку кровь мою сосет. То ли ещё будет…

Упираю руки в бока. Поднимаю вверх подбородок. Глазами сверкаю (о-о, это я умею делать). Пусть видит, что я не боюсь его. Расправляю плечи, подбираюсь, чтобы казаться ещё выше ростом. Генерал тоже не маленький. Да и выправка у него отменная. Кто служил, те навсегда приобретают этакую стать. К тому же он не простым солдатом был. Отличился, видимо, за годы службы, раз его вверх по карьерной лестнице двигали. Ну, может, в своём деле он и хорош. Не бывает такого, чтоб человек везде и всюду плохим был. А только мне до военных дела нет. Я к ним с равнодушием. Мне – чтоб человек с душою был. А остальное неважно.

– Ты вчера мне обещал цыган не трогать и табор не разорять, – напомнила генералу. – Слово своё сдержишь?

– Сдержу, – не мигая, ответствовал он. Как на параде, ни дать ни взять. – Но и ты кое-что пообещай мне.

– Чего хочешь?

– Во-первых, называй меня по имени. Я не намного старше тебя, чтобы отчеством поминать.

Как тут удержаться от насмешки?

– Чем тебе твоё отчество не угодило? Или отец не любил?

– Такой любви, какую ко мне отец питал, никому не пожелаешь, – генерал скривил лицо. – Порол каждый день. Шаг влево, шаг вправо карался ремнём. И матери запретил мне потворствовать.

– Суровый, – тут даже я смягчилась. – За что он тебя так?

– Хотел мужика вырастить.

– Перестарался, похоже.

В глазах-щелочках генерала блеснула искра.

– А это тебе ещё предстоит узнать, Надия. Каков я в истинных мужских проявлениях.

О-о-о… Только этого мне не хватало.

– Даже не думай, что можешь из меня содержанку сделать. Подарки хороши, но если для тебя они как плата за удовольствие – можешь забирать обратно. Надия не продаётся. И вообще с чего ты взял, что можешь моё внимание купить?

– Жизненный опыт подсказывает, что рано или поздно за деньги можно всё желаемое получить. И человека рабом сделать.

– Страшные слова ты говоришь, генерал.

– Вилор. Опять забыла? – сдвинул брови. – Или тебе нравится меня дразнить?

– Угадал, – чего скрывать? – Нравится.

– Ох и злая же ты, Надия! Будь ты в моих руках, я б из тебя живо спесь выбил. Как мой отец – ремнём вдоль спины!

– Так я ж не в твоих руках, ваше благородие, – и в доказательство я обернулась вокруг себя несколько раз, затанцевала, а потом запела:

Не пойду я замуж за генерала

Я за благородного не пойду.

Буду я свободной птицей вольной

В чисто поле я убегу.

– Красиво ты поёшь, Надия. И танцуешь красиво. Видно, сам Господь Бог создал тебя, чтобы глаза мои услаждать.

– Так тебе ж глаз одних мало, – продолжала я танцевать. – Ты коснуться хочешь.

– Ещё как хочу. Сегодня! – воскликнул он. – Приди ко мне на закате.

– Нет. Сегодня в таборе костры будем жечь и песни петь.

– Я для тебя могу костры разжечь и музыкантов самых лучших позвать! – генерал снова разошёлся. Как легко в нём пожар устроить!

– Твои музыканты скучны. Всё не то играют. А огнём ты свою резиденцию только спалишь. Не жалко?

– Для тебя, Наденька, ничего не жалко. Приходи – увидишь.

– Не приду. Я тебе не верю.

Генерал руками взмахнул, точно птица крыльями. Коршун, видимо.

– Чем хочешь – докажу!

И танец мой резко обрывается. Я останавливаюсь напротив генерала, заглядываю ему в глаза, да так, чтоб он взгляд не смог отвести.

– Покажи мне того, кто у тебя в дальней комнате живёт.

– Покажу.

– И дай мне с ним поговорить, – взглядом по-прежнему удерживаю генерала.