Кармен Луна – Беременна, но (не) от тебя дракон! (страница 48)
И так началась самая безумная неделя в моей жизни.
Новость о грядущей свадьбе лорда ди Монтефиоре и «волшебницы-пекарши» взорвала герцогство, словно фейерверк на празднике урожая. За несколько часов весть разлетелась по всем поместьям, городам и деревням. Замок превратился в растревоженный улей, где каждый слуга, каждый придворный, каждый посетитель только и говорил, что о предстоящем торжестве.
Со всех концов герцогства на меня обрушились портные, ювелиры, распорядители, флористы, музыканты, повара и прочие специалисты по созданию «идеального торжества». Казалось, весь мир сговорился превратить мою жизнь в хаос из шелка, кружев и бесконечных обсуждений цвета салфеток.
Моя скромная спальня превратилась в склад образцов тканей. Повсюду лежали отрезы шелка, бархата, атласа всех мыслимых и немыслимых оттенков. На столе высились горы каталогов с украшениями, а на полу валялись эскизы платьев, которые мне предстояло «одобрить».
— Ваша светлость, — щебетала мадам Розетта, главный свадебный распорядитель, дама, похожая на перекормленный эклер в розовом платье с множеством рюшей. — Какой оттенок белого вы предпочитаете для церемониального платья? У нас есть «утренняя роса», «лебединый пух», «жемчужное сияние», «снежная королева» и «ангельское дыхание»? А может быть, «слоновая кость»? Или «топленое молоко»?
Я сидела в кресле, держа на руках Дамиана, и чувствовала, как у меня начинает дергаться левый глаз.
— Я предпочитаю оттенок «крепкий кофе и оставьте меня в покое», — бормотала я себе под нос, пытаясь сохранить остатки рассудка.
— Что, простите? — Мадам Розетта наклонилась ко мне, сложив пухлые ручки.
— Я говорю, «лебединый пух» звучит восхитительно, — врала я через силу, мысленно мечтая о своей старой кухне, о запахе дрожжевого теста и простых, понятных вещах вроде муки и сахара.
— Превосходно! — захлопала в ладоши мадам Розетта. — А теперь давайте обсудим покрой. Традиционный, с длинным шлейфом? Или более современный, с коротким? А может быть, что-то среднее? И корсет! О, корсет — это основа всего! Он должен подчеркивать вашу талию и…
— Мадам, — перебила я, чувствуя приближение мигрени. — А нельзя ли сделать платье… ну, просто удобным? Чтобы я могла в нем ходить, не падая в обморок?
Мадам Розетта посмотрела на меня с таким ужасом, словно я предложила явиться к алтарю в мешковине.
— Ваша светлость, это же свадьба века! Вы выходите замуж за лорда ди Монтефиоре! Все глаза герцогства будут на вас! Вы должны выглядеть как богиня!
— Я буду выглядеть как мумия, если вы затянете меня в корсет, — мрачно ответила я.
Примерка свадебного платья стала отдельным видом пытки, достойным инквизиции. Меня поставили на возвышение посреди комнаты, и дюжина служанок принялась кружить вокруг меня, как стая голодных волков вокруг добычи. Они тянули, затягивали, кололи булавками и постоянно цокали языками.
— Туже! — командовала мадам Розетта, размахивая веером. — Леди должна быть как статуэтка! Как фарфоровая куколка!
— Если вы затянете еще туже, леди станет синей, как замороженный цыпленок, и умрет от удушья прямо у алтаря! — прошипела я сквозь зубы, пытаясь вдохнуть. — И тогда вместо свадьбы у нас будут похороны!
Они переглянулись с ужасом и немного ослабили хватку корсета.
— Может быть, стоит немного увеличить размер? — робко предложила одна из младших швей.
Мадам Розетта окинула ее уничтожающим взглядом.
— Мадемуазель Жозетта, вы забываете, что мы одеваем будущую леди ди Монтефиоре, а не крестьянку на деревенскую ярмарку!
— Зато крестьянка может дышать, — заметила я, но меня проигнорировали.
Лаврентий же, в отличие от меня, нашел в этой предсвадебной суматохе свою нишу. Он объявил себя ответственным за написание поздравительной речи от лица «всех разумных существ поместья» и с утра до вечера трудился над своим шедевром.
— «О, светозарный лорд! О, прекрасная леди!» — декламировал он, важно расхаживая по стопке книг по риторике, которую стащил из библиотеки. — «Сегодня звезды сошлись в экстатическом танце, чтобы благословить ваш союз! Небеса плачут от радости серебряными слезами росы! Сама богиня любви спустилась на землю, чтобы…»
— Лаврентий, — простонала я, массируя виски. — Как думаешь, достаточно пафосно?
— Слишком, — честно ответила я. — У меня от твоего пафоса сейчас зубы выпадут. Можешь написать что-то попроще? Типа «поздравляем и желаем счастья»?
Лаврентий возмущенно вздыбил иголки.
— Оля! Это же свадьба! Торжество! Тут нужен размах! Пафос! Высокие слова!
— Если ты добавишь еще больше пафоса, твоя речь превратится в комедию, — предупредила я.
— Хорошо, хорошо, — ворчливо согласился он. — Убавлю экстаза. Но оставлю звезды. Звезды — это классика.
Единственным местом, где я чувствовала себя в своей тарелке, была кухня. Здесь я могла спрятаться от бесконечного потока визитеров, от примерок и обсуждений. Здесь все было знакомо, понятно и подвластно мне.
И именно здесь я приняла волевое решение. Мой свадебный торт я испеку сама. Это будет не просто десерт для гостей. Это будет мое главное заклинание, моя самая важная магия. Если уж мне суждено выходить замуж за больного человека, то я сделаю все возможное, чтобы этот брак принес исцеление.
Я заперлась на кухне на целую ночь, выставив строгий приказ — никого не пускать. Это была моя территория, моя крепость, мое священное место. Здесь я была не «будущей леди ди Монтефиоре», а просто Олей, пекарем, которая умеет творить чудеса из муки и яиц.
Я достала свои лучшие, самые драгоценные ингредиенты. Муку, просеянную семь раз через шелковое сито. Мед от пчел Груни, собранный при полной луне, когда магия природы была особенно сильна. Яйца от кур, которые никогда не знали клетки. И самые редкие, самые сильные магические травы из моих запасов.
Это будет торт из трех коржей. Каждый — со своим смыслом, со своим заклинанием.
В первый корж я добавила порошок из лепестков розы, высушенных в темноте и растертых в новолуние. Для любви. Не той яростной, больной страсти, что разрывала нас на части, а другой — тихой, нежной, исцеляющей. Такой любви, которая лечит раны, а не наносит их.
Во второй корж пошла щепотка растертого шалфея, собранного на рассвете в день равноденствия. Для мудрости и защиты от злых мыслей. Для ясности разума. Для того, чтобы проклятие потеряло власть над Алессандро.
В третий — три капли настоя вербены на святой воде, благословленной старым монахом из горного монастыря. Для верности, для мира в семье, для защиты от темной магии.
А крем… крем я взбивала со слезами. Слезами облегчения, страха, надежды и отчаяния. Каждая капля впитывалась в сладкую массу, неся с собой мои молитвы, мои желания, мою веру в чудо.
Я работала до самого рассвета, вкладывая в этот торт всю свою душу, всю свою магию, всю свою любовь. Я просила всех светлых богов, всех духов этого мира, всех предков рода ди Монтефиоре помочь нам. Защитить его. Исцелить его. Вернуть мне моего настоящего Алессандро.
— Похоже на алхимию, — заметил Стюарт, который зашел на кухню далеко за полночь, когда я украшала торт сахарными цветами.
Я вздрогнула. Я была так поглощена работой, что не слышала, как он вошел.
— Что-то вроде того, — ответила я, не отрываясь от тонкой работы. — Каждый ингредиент имеет значение. Каждое движение. Каждая мысль.
Стюарт молча подошел ближе и посмотрел на мое творение. Торт был красив — кремово-белый, украшенный сахарными розами и жемчужинами, с тонкими серебряными узорами.
— Он не спит, — тихо сказал Стюарт после долгого молчания. — Ходит по своим комнатам. Я слышу шаги. Уже третий час.
Я промолчала, продолжая работать.
— Он боится, Оля, — продолжил он еще тише. — Боится этой свадьбы. Боится себя. Боится того, что может сделать с тобой, когда проклятие снова возьмет верх. Он думает, что губит твою жизнь.
— Он уже погубил, — честно ответила я. — В тот день, когда я его полюбила. Но это не его вина.
— Я тоже боюсь, — признался Стюарт. — Боюсь, что мы принимаем неправильное решение. Что подвергаем тебя опасности.
— А альтернатива? — Я подняла на него глаза. — Убежать? Бросить его? Бросить Дамиана? Позволить лордам растерзать нас по частям?
Стюарт ничего не ответил.
В этот момент на кухню тихо вошел он сам. Алессандро. Босой, в одной лишь ночной рубахе, с растрепанными волосами. Он выглядел как призрак, как тень самого себя. Его золотые глаза были темными, полными муки и бессонницы. Он был в «светлом» промежутке, но я видела, чего ему стоит сохранять контроль.
Он не сказал ни слова. Просто медленно подошел к столу и посмотрел на то, как я украшаю торт последними сахарными жемчужинами. Его взгляд был голодным — но не от желания сладкого, а от жажды красоты, нормальности, того простого человеческого счастья, которого он был лишен.
— Пахнет… счастьем, — прохрипел он, и в его голосе слышалась такая тоска, что у меня сжалось сердце.
— Я стараюсь, — тихо ответила я.
Он протянул руку и осторожно, словно боясь разрушить магию, провел пальцем по крему, оставшемуся на краю миски. Потом медленно поднес палец к губам и слизнул крем.
— Сладко, — прошептал он, и его взгляд встретился с моим. — И немного… горько. Как слезы.
— Это от ягод, — соврала я, хотя мы оба знали правду.
Он долго смотрел на меня, и в его взгляде была вся его боль, вся его борьба, весь его страх. И что-то еще — благодарность. Отчаянная, безмолвная благодарность за то, что я не сдалась, не убежала, не бросила его.