Кармен Луна – Беременна, но (не) от тебя дракон! (страница 45)

— Он… он перестал плакать, — прошептал Алессандро, глядя на меня с таким ужасом, словно совершил что-то ужасное и непростительное. — Как это возможно?

— Да, — так же тихо ответила я, боясь разрушить хрупкость момента. — Он узнает вас. Чувствует.

Алессандро смотрел на меня еще долгую секунду, и в его глазах я видела отчаянную борьбу. Часть его хотела остаться, хотела понять, что происходит. Но проклятие уже восстанавливало свои позиции, нашептывая ему об опасности, о том, что это ловушка.

Он резко отдернул руку, как от раскаленного железа.

— Это… это не… — пробормотал он, пятясь к двери. — Я не должен…

И не договорив, он развернулся и почти выбежал из комнаты, словно за ним гнались все демоны ада.

Я осталась одна с сыном на руках, тяжело дыша от пережитых эмоций. Мое сердце колотилось так сильно, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди.

Но это была победа. Маленькая, хрупкая, мимолетная — но такая важная. Мой сын, мой удивительный мальчик, был не просто ребенком. Он был живым лекарством. Он был ключом к заперт ой душе своего отца. И рано или поздно этот ключ откроет нужную дверь.

Вечером, когда я уже уложила успокоившегося Дамиана в его колыбель и собиралась сама рухнуть без сил на кровать, в мою дверь тихо постучала одна из служанок. Молодая девушка по имени Элиза, которая раньше тайком покупала у меня сладости.

В ее руках был изящный поднос с фамильным гербом ди Монтефиоре. А на нем стоял стакан теплого молока с медом и лежало несколько кусочков простого, но идеально испеченного песочного печенья.

— Что это? — удивилась я, принимая поднос.

— От… от лорда, ваша светлость, — прошептала служанка, потупив глаза и явно смущаясь. — Он велел передать, что… — она замялась, подбирая слова, — что постоянный плач вреден для… для правильного пищеварения младенцев. И что их матерям необходимо… восстанавливать силы после… трудного дня.

Она быстро поставила поднос на столик у кровати и буквально упорхнула из комнаты, оставив меня наедине с этим неожиданным подарком.

Я смотрела на поднос, как на восьмое чудо света. Лаврентий, проснувшийся от звука шагов, тут же провел полную экспертизу на предмет ядов, проклятий и магических ловушек, но все оказалось абсолютно чистым.

— Просто еда, — доложил он. — Хорошая, качественная еда. Без всяких подвохов.

Это не было извинением. Не было признанием в чем-то. Не было открытым проявлением заботы. Это было… перемирие. Неуклюжое, завуалированное, переданное через слугу, но все же перемирие.

Его проклятый, затуманенный разум не позволял ему открыто проявить заботу о нас. Но его драконья сущность, его истинная природа нашла способ обойти запреты. Крошечную лазейку в стене равнодушия.

Я взяла одно печенье. Оно было еще теплым — значит, испечено специально для меня — и пахло домом, детством, счастьем.

Откусила кусочек. Вкус был знакомым, правильным. Я поняла — он помнил мои рецепты и попросил повара приготовить по ним.

Впервые за очень долгое время я улыбнулась искренне, без горечи и усталости.

— Ну что, ваше величество, — прошептала я, обращаясь к стене, за которой находились его покои, — посмотрим теперь, кто кого переупрямит. Мои материнские инстинкты и печенье или ваше магическое проклятие.

В ответ из-за стены донесся тихий звук — кто-то ходил по комнате, не находя покоя.

Игра продолжалась. И я была готова играть долго.

Глава 24

Прошел месяц. Целый месяц моей новой, абсолютно сюрреалистичной жизни в статусе «регент при малолетнем наследнике замка ди Монтефиоре». Тридцать дней, которые изменили меня больше, чем все предыдущие годы моего существования.

Мои дни теперь напоминали безумный коктейль, смешанный рукой пьяного бармена. Утро начиналось в шесть утра с совещаний с Робом и Стюартом в импровизированном кабинете, где мы разбирали текущие дела поместья. Жалобы от крестьян типа «У соседа корова мою капусту съела! Требую справедливого суда и материальной компенсации!», подписание указов о ремонте дорог, размытых осенними дождями, утверждение бюджета на зимние запасы продовольствия.

Затем следовал дневной блок под названием «священнодействие материнства» — бесконечный цикл покормить-поменять-подгузник-укачать-снова-покормить, который отнимал больше физических и эмоциональных сил, чем управление целым герцогством. А вечером я буквально падала в кровать с единственной молитвой на устах: «Господи, пусть он проспит хотя бы три часа подряд, чтобы я могла восстановиться».

Мой сын, мой маленький, но уже очень требовательный император Дамиан, рос не по дням, а по часам, и становился все более капризным. И все более… необычным.

Иногда, когда он спал в своей колыбели, воздух вокруг него мерцал едва заметными золотистыми искорками. Когда он сосредоточенно разглядывал свои крошечные ручки, они иногда светились мягким, теплым светом. А однажды утром я обнаружила, что мобиль над его кроватью вращается сам по себе, хотя в комнате не было ни малейшего движения воздуха.

— Растет настоящий маг, — с гордостью констатировала мисс Абигейл, которая теперь официально числилась «главной няней наследника» и приходила помогать мне каждый день. — Сила в нем пробуждается рано. Это хороший знак — означает, что магическая кровь рода не истощилась.

А с отцом этого маленького чуда мы продолжали нашу странную, изматывающую холодную войну. Наши ежедневные завтраки в гробовой тишине стали настоящей местной легендой. Слуги, как выяснилось, даже делали ставки на то, кто первым нарушит молчание и заговорит. (Спойлер: обычно не говорил никто.)

Каждое утро мы садились за противоположные концы длинного дубового стола. Он молча, с видом обреченного мученика, поедал свою лечебную овсянку на воде без сахара и масла. Я, демонстративно игнорируя его мрачное настроение, завтракала творогом с медом и свежими фруктами. Мы сверлили друг друга взглядами через стол, и в этом напряженном молчании было больше эмоций и невысказанных обвинений, чем в самой громкой семейной ссоре.

Но кое-что изменилось. Его ночные визиты в мои покои с требованиями «заставить ребенка замолчать» прекратились. Зато каждый вечер, словно по расписанию, ко мне приходила служанка с изящным подносом.

Стакан теплого молока с медом. Пара идеально испеченных печений. Иногда — тонкий ломтик ароматного яблочного пирога, еще теплого от печи. Иногда — небольшой кусочек шоколадного торта, который готовили только по особым случаям.

Это была его особая форма общения. Его способ сказать что-то важное, не нарушая барьеров, которые воздвигло проклятие. Его белый флаг в нашей войне. Его неуклюжее, пропущенное через магические фильтры «прости меня».

Я принимала эти подношения, иронично хмыкая и делая вид, что они меня не трогают. Но где-то в глубине души маленький, упрямый огонек надежды разгорался все сильнее с каждым вечером.

Он наблюдал. Я чувствовала его пристальный взгляд постоянно, как физическое прикосновение. Когда я гуляла с Дамианом по внутреннему саду, любуясь последними осенними цветами, я всегда видела его тень в окне кабинета на втором этаже. Когда я сидела в гостиной и читала сыну сказки, нараспев рассказывая о храбрых рыцарях и прекрасных принцессах, я инстинктивно знала, что он стоит за дверью и слушает каждое слово.

Он был как далекий спутник, вращающийся по устойчивой орбите вокруг нашей с Дамианом маленькой планеты. Достаточно близко, чтобы чувствовать наше притяжение, но слишком далеко, чтобы приземлиться.

И я ждала. Терпеливо, как хищник в засаде, ждала момента, когда эта орбита наконец нарушится.

А потом случился прорыв.

Это был один из тех тихих осенних вечеров, когда за окнами уже стемнело, а в камине весело потрескивали дрова, наполняя комнату теплом и уютом. Я сидела в детской, которую обустроила в одной из просторных комнат своих покоев, превратив ее в маленькое королевство для Дамиана.

Стены были выкрашены в мягкие, успокаивающие тона. У окна стояло удобное кресло для кормления. На полках расположились игрушки — пока больше для красоты, чем для игры. А в центре комнаты, как алтарь, стояла резная колыбель из благородного дерева, украшенная драконами — символом рода.

Дамиан лежал в своей колыбельке, широко раскрыв глазки и с серьезным видом разглядывая окружающий мир. Над ним на тонких нитках висел мобиль — маленькие деревянные фигурки луны, звезд и облаков, раскрашенные в мягкие, пастельные тона.

Мой сын был в прекрасном настроении. Он агукал, пытаясь поймать своей крошечной ручкой подвешенную прямо над ним игрушечную луну. Его движения были еще неловкими, нескоординированными, но в них уже чувствовалась целеустремленность маленького исследователя.

Я сидела рядом, наблюдая за его попытками и чувствуя то особое, теплое счастье, которое бывает только у матерей. Усталость дня отступала, растворяясь в этих мирных моментах.

И тут это произошло.

Дамиан в очередной раз протянул ручку к деревянной луне, но его крошечные пальчики, как обычно, не достали до цели. Однако на этот раз что-то изменилось. Я увидела, как его личико сосредоточилось с выражением, слишком серьезным для такого младенца. А потом с его маленькой ладошки сорвалась крошечная, яркая золотистая искорка.

Она пролетела несколько сантиметров по воздуху и коснулась игрушечной луны. И та мгновенно вспыхнула. Не огнем — в комнате не стало жарче и не запахло гарью. А мягким, волшебным, золотистым светом, словно внутри деревяшки зажглись сотни крошечных светлячков.