Кармен Луна – Беременна, но (не) от тебя дракон! (страница 44)

Он, словно почувствовав мои мысли, медленно поднял голову. Наши взгляды встретились через стол, и в воздухе словно проскочила искра. В его золотых глазах полыхал холодный огонь — смесь ненависти, презрения и какой-то болезненной растерянности. Он не понимал, почему не может просто приказать страже вышвырнуть меня из замка. Проклятие мешало ему логично мыслить, но инстинкты подсказывали, что я не обычная нарушительница, которую можно легко устранить.

— Надеюсь, завтрак пришелся вам по вкусу, ваше величество, — не удержалась я от маленькой шпильки, старательно сохраняя невинное выражение лица. — Повар говорит, что такая диета очень полезна для… нервной системы. И для общего успокоения организма.

— Я всю жизнь предпочитаю мясо, — отчеканил он, и каждое слово прозвучало как удар молота по наковальне. — Нормальную, человеческую еду.

— А теперь придется привыкать к овсянке и другой здоровой пище, — невозмутимо парировала я. — Пока вы находитесь в состоянии… нездоровья, вам прописан строгий лечебный режим. И соответствующая диета. Как ваш официально назначенный регент и, по совместительству, опекун, я буду лично за этим следить.

Слово «опекун» подействовало на него, как красная тряпка на разъяренного быка. Его лицо потемнело, а ложка в его руке согнулась от силы сжатия.

— Ты… — начал он угрожающим тоном, но договорить не успел.

В столовую бодрым шагом вошел Стюарт. Элегантный, отдохнувший и с деловым выражением лица, он выглядел как человек, который провел прекрасную ночь и готов к новым свершениям.

— Доброе утро, дорогой брат! — жизнерадостно поприветствовал он Алессандро. — И доброе утро… ваша светлость, — он торжественно поклонился мне, и в его глазах плясали веселые чертенята. — Надеюсь, я не помешал вашему… семейному завтраку? У нас первое заседание регентского совета.

Это стало началом моего первого полноценного рабочего дня в новом качестве. Мой импровизированный кабинет, обустроенный в бывшей гостевой гостиной, за одну ночь превратился в настоящий командный штаб.

Я сидела во главе длинного стола, чувствуя себя одновременно самозванкой и настоящей правительницей, и отчаянно пыталась не показывать своего волнения. Передо мной лежали документы, которые нужно было изучить — отчеты о состоянии земель, просьбы крестьян, письма от соседних лордов.

— Итак, господа, — торжественно начала я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Приступаем к формированию нового порядка управления. Первые указы регента.

Роб сидел справа от меня с толстой папкой бумаг, Стюарт — слева с картами владений. Лаврентий расположился на специальной подушке на столе, изображая мудрого советника.

— Роб, — обратилась я к дворецкому, — вы официально назначаетесь главным управляющим замка и всеми его владениями. Все финансовые и хозяйственные вопросы переходят под ваше прямое руководство. Полномочия — самые широкие, отчитываетесь только передо мной.

— Слушаюсь, ваша светлость, — Роб поклонился с таким достоинством, будто всю жизнь служил королевским особам. — Буду рад послужить процветанию рода ди Монтефиоре.

— Стюарт, — повернулась я к нему, — вы становитесь моим главным советником по всем вопросам политики и дипломатии. И, по совместительству, министром обороны. Безопасность замка, организация и обучение стражи, связи с соседними землями и… — я сделала паузу, — контроль за состоянием здоровья вашего брата — все это ваша зона ответственности.

— Справлюсь, — коротко кивнул Стюарт. — У меня есть несколько идей по укреплению обороноспособности.

— Лаврентий, — я с серьезным видом посмотрела на ежа, который важно восседал на своей подушке, — ты назначаешься Хранителем Наследника и главой вновь созданного Департамента Стратегических Запасов и Контрразведки. С присвоением пожизненного титула «Мудрейший из колючих» и правом ношения государственного банта.

— Честь принять назначение! — торжественно пискнул еж, распушив иголки от гордости. — Но требую немедленно увеличить финансирование моего ведомства! Нужно больше моркови для агентурной сети и яблок для стратегических резервов!

— Требование принято и будет выполнено, — улыбнулась я. — Теперь перейдем к восстановительным мероприятиям. Роб, моя пекарня в городе должна быть полностью отстроена. Но я больше не могу лично стоять у печи — новые обязанности этого не позволяют. Найдите подходящего управляющего. Помните Катерину? Ту женщину, что была моей первой покупательницей и организовала митинг после пожара?

— Конечно помню, — кивнул Роб. — Энергичная дама с организаторскими способностями.

— Именно. Предложите ей должность главного управляющего пекарней. Обучите всем тонкостям дела, передайте мои рецепты. Пекарня должна стать не только источником дохода, но и символом нашего… возрождения. Символом того, что род ди Монтефиоре заботится о своих людях.

Мои новые союзники и подчиненные смотрели на меня с нескрываемым уважением. Кажется, у меня действительно получалось выглядеть компетентным руководителем.

Но самый важный и сложный экзамен ждал меня не в зале заседаний, а в тишине замковых коридоров, в моих собственных покоях.

Это случилось во второй половине дня, когда я, наконец, получила возможность отдохнуть после утренних совещаний. Дамиан, который всю первую половину дня был ангелом, внезапно раскапризничался не на шутку. Колики — настоящее проклятие всех молодых матерей, не знающее пощады ни к принцам, ни к простолюдинам.

Я носила его на руках по своим просторным новым покоям, осторожно покачивая и напевая все колыбельные, которые помнила с детства. Пробовала укладывать его животиком к себе на руку — иногда это помогало. Делала легкий массаж крошечного животика. Но он продолжал кричать, надрывая свое маленькое сердечко и заставляя мое материнское сердце кровоточить от бессилия.

Плач был отчаянным, безутешным. Дамиан весь покраснел от напряжения, крошечные кулачки сжались, ножки поджались к животу. Я чувствовала себя совершенно беспомощной — все мои новые титулы и полномочия не могли помочь мне успокоить собственного ребенка.

И тут дверь в мою комнату распахнулась без стука, без предупреждения, без какого-либо соблюдения этикета. На пороге возник Алессандро, и вид у него был такой, словно он готов был убить любого, кто посмеет встать у него на пути.

Лицо искажено от ярости, волосы растрепаны — видимо, он рвал их от раздражения. Глаза пылали золотым огнем.

— Заставь его немедленно замолчать! — прорычал он, и голос его был полон такой злобы, что я невольно отступила. — От этого визга у меня раскалывается голова! Мне невозможно думать!

Если бы у меня в руках не было плачущего ребенка, я бы, наверное, запустила в него чем-нибудь тяжелым и металлическим. Желательно чайником.

— Во-первых, — отчеканила я, прижимая к себе рыдающего сына, — это не «его» и не «визг». Это ваш сын, и он плачет! А во-вторых, дети иногда плачут, ваше величество! Это нормально! Особенно когда их отцы врываются в комнату, как дикие звери, и пугают их до полусмерти своим ревом!

— Я не… — он начал возражать, но осекся на полуслове.

Он подошел ближе, и я почувствовала исходящее от него тепло, знакомый запах — смесь дорогого мыла, кожи и чего-то еще, что было только его. Наше расстояние сократилось до нескольких шагов, и я увидела, как его разъяренный взгляд невольно прикипел к маленькому личику Дамиана, мокрому от слез.

В его глазах снова началась та страшная, болезненная война. Проклятие кричало ему, что этот ребенок — чужой, что я — враг, использующий младенца для своих коварных целей. Но что-то более глубокое, более древнее шептало другое. Кровь узнавала кровь.

— Он… — начал он, и голос его неожиданно дрогнул, стал почти человеческим. — Почему он так плачет? Что с ним не так?

— Живот болит, — устало выдохнула я, чувствуя, как усталость и беспомощность берут верх над гневом. — Колики. Это часто бывает у младенцев. Проходит со временем, но сейчас ему больно, а я не знаю, как помочь.

И тут он сделал нечто совершенно невообразимое, что перевернуло весь мой мир.

Он протянул руку. Свою большую, сильную, покрытую шрамами от недавней магической битвы руку. И очень осторожно, с той нежностью, которую обычно проявляют к самым хрупким сокровищам, одним пальцем коснулся крошечного, сжатого в кулачок кулачка моего сына.

И произошло чудо.

Дамиан мгновенно замолчал. Просто перестал плакать, как будто кто-то выключил звук. Он затих, перестал дергать ножками, и его большие, влажные от слез глазки уставились на огромного, страшного мужчину, который прикасался к нему.

А потом его крошечные пальчики разжались и крепко обхватили палец отца.

Алессандро замер, как громом пораженный. Он смотрел на эту крошечную ручку, сжимавшую его указательный палец, и лицо его было маской абсолютного, вселенского изумления. Словно он впервые в жизни видел что-то настолько удивительное и непостижимое.

Я видела, как весь «шум» в его голове — проклятия, ложные воспоминания, навязанная ненависть — на мгновение затих. Как проклятие отступило перед этой простой, чистой, совершенно неоспоримой связью крови с кровью, души с душой.

Он не помнил нашу историю любви. Не помнил, как мы познакомились, как проводили время вместе. Но его тело, его магия, его драконья сущность помнили. Они узнавали свое продолжение, свое будущее.