Кармен Луна – Беременна, но (не) от тебя дракон! (страница 39)

В столовой наступила оглушительная, мертвая тишина. Даже воздух, казалось, замер в благоговении перед тем, что только что произошло.

Дафна смотрела на него с абсолютным ужасом и полным неверием. Ее лицо исказилось от шока. Она вложила в этот удар всю себя, всю свою накопленную за десятилетия силу, всю свою ненависть. И он просто… поймал это заклятие. Голыми руками. И уничтожил его.

— Ты, — Алессандро медленно, с угрожающей неторопливостью повернул к ней голову. Его правая рука дымилась и кровоточила, обожженная плоть свисала лохмотьями, но он, казалось, совершенно не замечал боли. Его золотые глаза превратились в две узкие щели расплавленного металла. — Ты посмела. Поднять. Руку. На. Моего. Сына.

Он произносил каждое слово медленно, отчеканивая его с ледяной четкостью. И в каждом слоге звучал смертный приговор. Приговор, от которого не было апелляции, не было помилования, не было спасения.

Старая ведьма мгновенно поняла, что совершила последнюю и самую фатальную ошибку в своей долгой, мерзкой жизни. Она попыталась спастись бегством. Начала бормотать заклинание превращения, пытаясь обратиться в ворона, в летучую мышь, в дым, во что угодно, что могло бы унести ее прочь от этого места.

Но Алессандро не дал ей закончить заклинание.

Он просто щелкнул пальцами левой руки.

И старая ведьма вспыхнула, как пропитанная керосином солома. Без крика, без стонов, без предсмертных проклятий. Просто мгновенная вспышка ослепительно белого, абсолютно чистого пламени, которое сожгло ее дотла за долю секунды.

Когда свет погас, на том месте, где стояла Дафна, осталась лишь небольшая горстка серого пепла, который тут же развеяли сквозняки.

Алессандро даже не посмотрел на результат своей работы. Его не интересовали останки врага. Вся его ярость, вся его боль, вся его сконцентрированная мощь теперь были направлены на последнюю цель. На главную виновницу всех бед.

Он медленно, словно смакуя момент, повернулся к Альбине.

Она сползла по стене на пол, глядя на него глазами, полными животного, первобытного ужаса. Вся ее красота, вся ее спесь, вся ее надменная уверенность в собственной неприкосновенности — все это слетело с нее, как дешевая позолота под дождем.

Перед разъяренным драконом сидела просто напуганная до полусмерти, жалкая женщина, которая заигралась в слишком опасные игры и теперь расплачивалась за свою самонадеянность.

— Алессандро… — пролепетала она дрожащими губами, пытаясь вернуть хоть каплю своего прежнего обаяния. — Дорогой… прости меня… я не хотела… это все она! Дафна! Она меня заставила! Околдовала! Я была не в себе!

— Молчать, — сказал он тихо.

Но от этого едва слышного шепота у меня по спине пробежал ледяной мороз. Этот шепот был страшнее любого крика, страшнее рева разъяренного зверя. В нем была сконцентрированная, абсолютная ненависть.

Он неторопливо подошел к ней и присел на корточки рядом, заглядывая ей прямо в глаза. Между ними было всего несколько сантиметров, и Альбина могла видеть каждую искорку пламени в его зрачках.

— Ты хотела власти, Альбина? — спросил он тем же тихим, вкрадчивым тоном. — Хотела быть настоящей леди ди Монтефиоре? Хотела летать высоко, как птица?

— Я… я… — она не могла связать двух слов от ужаса.

— Ты украла у меня целый год жизни, — продолжал он, словно не слыша ее жалких оправданий. — Целый год, который я мог провести с женщиной, которую я… — он на мгновение запнулся, бросив на меня быстрый, горячий взгляд, полный боли и раскаяния, — с женщиной, которая носила моего наследника. Ты пыталась убить ее. Ты пыталась убить моего сына. Ты превратила мою жизнь в ад.

Его голос оставался спокойным, но в воздухе начинал ощущаться запах серы и раскаленного металла.

— Простое убийство — это слишком легко для тебя, дорогая жена. Слишком быстро. Слишком милосердно. Ты не заслуживаешь такой простой смерти.

Он медленно поднял свою левую руку. Ту, что не была изуродована заклятием смерти, но все еще слегка дымилась от остаточной магической энергии.

— Ты так любишь все красивое, не правда ли, Альбина? — продолжал он с издевательской нежностью. — Обожаешь свои шелковые платья, свои бриллианты, свои золотые украшения. Часами любуешься собой в зеркале. Я подарю тебе то, что ты по-настоящему заслужила. Внешность, соответствующую твоей внутренней красоте.

Он медленно, почти ласково коснулся ее щеки кончиками пальцев.

И она закричала.

Закричала так, что стекла в окнах дали трещины, а хрустальные бокалы на столе лопнули от звуковой волны.

Ее роскошные, шелковистые волосы цвета спелой пшеницы на глазах начали тускнеть и грубеть, превращаясь в жесткие, грязные, угольно-черные перья. Ее идеально гладкая, словно фарфоровая кожа покрылась глубокими морщинами и отвратительными бородавками. Изящный, аристократический нос начал вытягиваться и заостряться, превращаясь в длинный, хищный клюв.

Ее прекрасные платья из дорогих тканей истлевали и рассыпались, обращаясь в грязные, вонючие лохмотья. Ее украшения чернели и крошились. Даже ее голос изменился, став хриплым, каркающим.

— Ты так хотела быть птицей высокого полета? — прошептал Алессандро, с холодным удовлетворением наблюдая за чудовищной трансформацией. — Мечтала парить над всеми остальными? Будь ей. Ты будешь вороной, Альбина. Уродливой, презираемой всеми падальщицей. И ты будешь жить долго. Очень долго. Чтобы каждый день, глядя на свое отражение в грязной луже, ты вспоминала, что ты потеряла. И кого ты предала.

Альбина — или то, что от нее осталось — издала последний, отчаянный, нечеловеческий вопль, полный ужаса и отчаяния. А потом на том месте, где сидела когда-то прекрасная леди ди Монтефиоре, осталась лишь крупная, уродливая, облезлая ворона с тусклыми, злыми глазками.

Птица с трудом взмахнула неухоженными крыльями, разбила клювом остатки оконного стекла и, издав прощальное карканье, полное проклятий, вылетела в холодную ночь, прочь из замка, который так никогда и не стал ее домом.

Алессандро медленно поднялся на ноги. Буря мести утихла. Справедливость свершилась. Он посмотрел на свои руки — левую, покрытую копотью от магии, и правую, изуродованную заклятием смерти. Потом перевел взгляд на меня, и я увидела, как ярость в его золотых глазах медленно угасает, уступая место бесконечной усталости и… растерянности.

Он сделал неуверенный шаг в мою сторону.

— Мэри… — произнес он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала человеческая интонация. — Мэри, я…

И в этот момент его глаза начали подергиваться знакомой, ненавистной дымкой. Проклятие, ослабленное, израненное, но не побежденное окончательно, снова начало нашептывать свою ядовитую ложь. Как сорняк, который невозможно выкорчевать полностью, оно снова прорастало в его сознании.

— Что… что я здесь делаю? — пробормотал он, растерянно оглядываясь по сторонам. — Что… что произошло? Почему в столовой такой беспорядок?

Его взгляд скользнул по разбитой посуде, по следам магической битвы, по горстке пепла на полу, по осколкам стекла. И ничего из этого не говорило ему ничего.

Он снова ничего не помнил. Память о произошедшем стерлась, как рисунок на песке, смытый волной.

Пирожные вернули ему воспоминания лишь на время. Ровно на столько, сколько потребовалось для мести. А теперь проклятие снова заткало все бреши в его сознании.

И я поняла с болезненной ясностью — так будет всегда. Каждый раз, когда его истинная личность будет пробиваться наружу, проклятие будет затягивать раны и возвращать забвение.

Мой план сработал. Враги были повержены. Справедливость восторжествовала.

Но мы с Алессандро по-прежнему были разделены непреодолимой пропастью забвения.

Глава 21

Тишина. После рева разъяренного дракона, грохота магических разрядов, звона разбитых окон и предсмертного, полного ужаса крика ведьмы, наступившая тишина была настолько оглушительной, что казалось, мир на мгновение перестал существовать. Она давила на уши, проникала в самые кости, смешиваясь с тяжелым запахом озона от израсходованной магии, едкой гари от сожженной плоти и чего-то еще — чужой, древней, страшной силы, которая только что прошлась по этому месту, оставив свой неизгладимый след.

Малая столовая замка выглядела так, будто в ней взорвался небольшой, но очень злой вулкан. Хрустальные люстры висели на честном слове, их осколки усеивали пол алмазной крошкой. Тяжелые дубовые столы были сдвинуты с места магическими разрядами. Гобелены на стенах обуглились или были изрешечены дырами от заклятий. Воздух все еще дрожал от остаточных энергий, а в некоторых местах пространство словно мерцало, не вполне вернувшись к нормальному состоянию.

И в самом эпицентре этого магического апокалипсиса стоял он. Алессандро. Мой спаситель и мой тюремщик. Мой личный, ходячий парадокс. Мужчина, который только что уничтожил двух могущественных ведьм и спас нашего сына, а теперь смотрел на окружающую разруху с видом человека, который проснулся в чужом доме и понятия не имел, как здесь оказался.

— Что… что я здесь делаю? — его голос был хриплым, растерянным, словно принадлежал ребенку, потерявшемуся в темном лесу. Он медленно поворачивал голову, оглядывая разгром, и каждая деталь, казалось, только добавляла ему растерянности. Он смотрел на свою дымящуюся, изуродованную заклятием смерти руку, на горстку серого пепла на полу — все, что осталось от могущественной Дафны, на меня с ребенком на руках. И в его золотых глазах, где всего минуту назад полыхало священное пламя отцовской ярости и мести, теперь снова клубился знакомый, ненавистный туман проклятия. — Что… что здесь произошло? Почему все разрушено?