Кармен Луна – Беременна, но (не) от тебя дракон! (страница 36)

Корень лунной фиалки.

Он был маленький, невзрачный на вид — не больше мизинца, сморщенный и темно-серый. Но я чувствовала исходящую от него силу каждой клеткой своего тела. Древнюю, дремлющую силу, подобную спящему вулкану, готовому проснуться и изменить ландшафт навсегда.

— Осторожнее, дитя мое, — предупредила мисс Абигейл, и голос ее стал серьезным, почти торжественным. — Эта штука может как исцелить самую тяжелую болезнь души, так и сжечь разум дотла, оставив после себя только пустую оболочку. Тут важна не только точная дозировка, но и намерение. Чистота помыслов. И готовность пожертвовать всем ради тех, кого любишь.

— Я знаю, — кивнула я, и мой голос был спокоен как поверхность озера перед бурей. — Я готова.

Мои руки не дрожали, когда я взяла корень в ладони. Я была сосредоточена как никогда в жизни. Каждое движение было выверенным, каждая мысль — четкой. Это была не просто выпечка, не обычное кулинарное творчество. Это было создание магического артефакта, оружия, способного изменить судьбы.

Я начала ритуал приготовления.

Сначала мука. Но не просто мука — я просеивала ее через специальное серебряное сито, доставшееся мисс Абигейл от прабабушки. С каждым движением я шептала слова силы, прося землю, которая взрастила пшеницу, дать своего благословения. Мука ложилась в миску легко, воздушно, словно пух от одуванчика.

В муку я добавила не просто сахар, а нечто гораздо более редкое и ценное. Растертую в мельчайшую пыль скорлупу от самого первого яйца, которое снес птенец грифона — символ возрождения и обновления, который Стюарт раздобыл для меня через свои связи в столице, заплатив за него половину состояния.

— Грифоны несутся только раз в жизни, — объяснил он тогда. — В момент, когда чувствуют приближение смерти. Это их последний дар миру. Магия возрождения в чистом виде.

Взбивая яйца, я шептала не молитвы и не заклинания, а имена. Имена его предков, чьи суровые лица я видела на портретах в галерее замка. Алессандро Первый, основатель династии. Маркус ди Монтефиоре, победитель драконов. Изабелла Огнедышащая, первая женщина-драконорожденная в роду. Я звала их на помощь, просила их кровь, текущую в жилах их потомка, проснуться и бороться против чужеродной магии.

Масло я растапливала на медленном огне, добавляя в него редчайшие специи. Щепотку корицы с далеких островов, где пряности стоят дороже драгоценных камней. Ваниль из стручков, которые зреют только под лучами полной луны. И самое главное — каплю своей собственной крови, выжатую из укола иглой. Связь. Невидимый, но нерушимый мост между ним и мной, который не сможет разрушить никакое проклятие, никакая темная магия.

А потом настал черед главного ингредиента. Корня лунной фиалки.

Я взяла его в руки с благоговением, словно держала священную реликвию. Отщипнула крошечный, микроскопический кусочек — не больше рисового зернышка — и стала растирать его в специальной ступке из черного мрамора. С каждым движением пестика корень превращался в пыль, которая начала светиться мягким, серебристо-голубым светом.

Когда я высыпала эту светящуюся пыль в тесто, по кухне пронесся вздох. Не человеческий — вздох самого дома, самой земли, откликнувшихся на пробуждение древней магии. Свечи замерцали, воздух наполнился тонким звоном, как от колокольчиков.

— Боже мой, — прошептала мисс Абигейл, крестясь. — Я никогда не видела ничего подобного.

Я вкладывала в это тесто все, что было у меня в душе. Всю боль от его жестоких слов, сказанных под влиянием проклятия. Всю нежность к редким моментам, когда он возвращался ко мне настоящий. Всю ярость на наших врагов, которые украли у нас счастье. И отчаянную, безумную, всепоглощающую любовь к мужчине, которого у меня отняли, но которого я не переставала любить ни на миг.

Я месила тесто, и это был мой личный бой с судьбой. Я формировала маленькие пирожные, и это была моя молитва всем богам справедливости. Я ставила их в печь, и это был мой приговор всем ведьмам мира.

Пока пирожные пеклись, мы сидели в напряженном молчании. Время тянулось мучительно медленно. Лаврентий нервно ходил кругами по столу. Мисс Абигейл перебирала четки и шептала молитвы. Я просто сидела и смотрела на огонь в печи, чувствуя, как мое творение обретает форму и силу.

Когда пирожные были готовы, я достала их из печи, и все ахнули.

Пирожные получились… живыми. Невозможно было подобрать другое слово. Каждое было размером с детскую ладошку, ослепительно белым, как первый снег, как чистота намерений. Я покрыла их той же зеркальной глазурью, что планировала для торта «Вспомни все», приготовленной по особому рецепту, и в ее поверхности отражались не только свечи, но и звезды за окном.

Они не издавали запаха. Они молчали. Но от них исходила такая концентрированная сила, что воздух вокруг них словно дрожал. Это было завершение того, что началось в день открытия пекарни. Вторая попытка. Последний шанс.

— Ну, — выдохнул Лаврентий, осторожно снимая свой капустный «противогаз» и с благоговением глядя на пирожные. — Если эти штуки его не вылечат, то точно прикончат. Выглядят абсолютно убойно. Прямо чувствую, как от них исходят волны силы.

— Пора, — сказала я, и мой голос прозвучал как звон похоронного колокола.

Пришло время готовиться к выходу. Я тщательно упаковала пирожные в красивую коробку из белого картона, каждое в отдельной ячейке, перевязав ее атласной лентой цвета слоновой кости. Шесть идеальных пирожных — продолжение того торта, который не удалось довести до своей цели.

Потом я оделась. Надела свое лучшее платье — то самое, темно-синее с серебряной вышивкой, в котором была в день открытия пекарни и в день пожара. Простое, но элегантное, оно теперь сидело на мне совершенно по-другому. Не как на бедной родственнице, просящей подачки, а как на королеве, идущей на войну. На женщине, которая знает себе цену и готова за нее бороться.

Я заплела волосы в строгую прическу и надела единственное украшение, которое у меня осталось — маленькие серебряные серьги, подарок матери. Они должны были напоминать мне, кто я такая и откуда пришла.

Перед уходом я подошла к колыбели и поцеловала спящего Дамиана в лоб, вдыхая его сладкий, детский запах.

— Мама идет сражаться за твоего папу, малыш, — прошептала я ему. — Спи спокойно. Какими бы ни были последствия, я сделаю все, что в моих силах.

Я оставила его на попечение мисс Абигейл и целой армии ее соседок, которые вызвались помочь. Пожилые женщины расположились в гостиной с вязанием, но я видела, что у каждой под юбкой спрятан кухонный нож. На всякий случай.

— Если я не вернусь к полуночи… — начала я, обращаясь к Стюарту, который ждал меня у входа в своей лучшей форме.

— Ты вернешься, — твердо перебил он. — Мы оба вернемся. Живыми и победителями. Альтернативы нет.

Дорога в замок показалась мне дорогой на эшафот. Каждый стук копыт нашей лошади отзывался в моем сердце, как удар похоронного барабана. Я сидела в карете, крепко прижимая к себе коробку с тортом — мое оружие, мою последнюю надежду. Несла его, как несут бомбу замедленного действия.

Стюарт сидел напротив, и его лицо было серьезным, сосредоточенным. Он проверял и перепроверял план нашего отступления, если что-то пойдет не так.

— Помни, — говорил он тихо. — При малейшей опасности мы уходим. Твоя жизнь важнее любых планов спасения. У Дамиана должна быть мать.

Я кивала, но в душе знала — если представится шанс спасти Алессандро, я им воспользуюсь, чего бы это ни стоило.

Роб встретил нас у главного входа в замок, и его лицо было бледным как мел. Видно было, что последние дни были для него тяжелым испытанием.

— Они ждут, — только и сказал он, и в его голосе слышалась тревога. — Альбина в особенно хорошем настроении. Дафна тоже здесь. И он… он совсем плох. Я боюсь, что мы опоздали.

В замке царила гнетущая, удушливая тишина. Не та торжественная тишина, которая подобает благородному дому, а мертвая, могильная тишина, полная скрытых угроз. Слуги шарахались от меня, как от чумы, опускали глаза и крестились. Из каждого темного угла, казалось, на меня смотрели невидимые, враждебные глаза. Атмосфера была пропитана злобой, ненавистью и предвкушением чьей-то гибели.

Коридоры, по которым нас вели, помнили более счастливые времена. Здесь мы когда-то гуляли с Алессандро, смеялись, строили планы на будущее. Теперь же каждый шаг отдавался эхом, словно мы шли по склепу.

Нас провели в малую столовую — ту самую, где когда-то проходили семейные ужины. Длинный дубовый стол был накрыт на троих. Лучший фарфор, серебряные приборы, хрустальные бокалы — все кричало о богатстве и власти. Но за всей этой роскошью чувствовалась фальшь, театральность.

Во главе стола, на месте хозяйки дома, восседала Альбина. Она была одета в платье цвета крови — ярко-алое, с глубоким декольте, подчеркивавшее ее красоту. Драгоценности сверкали на ее шее и руках, но вся эта красота не могла скрыть холодный блеск торжества в ее глазах. Она сияла, как фальшивый бриллиант, красивый, но лишенный истинного света.

В углу, едва заметная в тени, стояла Дафна. Старая ведьма была одета в темно-серое платье, почти сливавшееся с мраком. Ее глаза были закрыты, но я чувствовала, как она сканирует меня невидимыми щупальцами своей магии, пытаясь понять, что я задумала.