Кармен Луна – Беременна, но (не) от тебя дракон! (страница 35)

Я посмотрела на своего сына. Он лежал в колыбели, сосредоточенно разглядывая свои крошечные кулачки. Время от времени он морщил носик, как будто размышлял о чем-то важном. Он не был ни воинственным Тором, ни практичным Арчибальдом, ни торжественным Реджинальдом. Ему нужно было имя, в котором была бы и сила, и нежность. Имя, которое стало бы его щитом и его мечом одновременно.

— Дамиан, — сказала я тихо, и как только это имя слетело с моих губ, я поняла — это оно. — Его будут звать Дамиан.

— Дамиан? — переспросил Стюарт.

— «Укротитель», «покоритель», — пояснила я, беря сына на руки. — Он должен будет укротить свою собственную силу и покорить свою судьбу. Дамиан Алессандро ди Монтефиоре.

Стюарт медленно кивнул, пробуя имя на вкус.

— Дамиан Алессандро ди Монтефиоре, — произнес он торжественно. — Звучит. Звучит, как имя будущего правителя. Как имя того, кто изменит мир.

В этот момент мы все почувствовали себя настоящей семьей. Странной, разношерстной, но семьей. Мы дали имя нашему маленькому королю. Мы признали его. Мы объявили миру, что он здесь и что мы готовы за него сражаться.

А через два дня, словно в ответ на наш вызов, пришел официальный посланник из замка.

Не Роб. Не Стюарт. А незнакомый, надменный гвардеец в парадной форме, с пергаментом в руках, перевязанным черной лентой — цветом траура или угрозы.

Он зачитал послание ледяным, бесстрастным голосом, словно читал приговор. Это было послание от леди Альбины, написанное изысканным почерком на дорогой бумаге с водяными знаками.

В нем она, лицемерно сокрушаясь о «трагических недоразумениях, которые, к несчастью, разделили нашу семью», писала о своем «глубоко больном и страдающем муже, чье здоровье подорвано последними потрясениями». И, «во имя мира, согласия и будущего процветания древнего рода ди Монтефиоре», предлагала… перемирие.

— Что⁈ — не выдержал Лаврентий, подпрыгнув на месте. — Перемирие⁈ После того, как она пыталась нас сжечь, отравить и убить⁈ Да она что, считает нас полными идиотами⁈

Я молча слушала дальше, чувствуя, как растет напряжение в комнате. В знак этого самого «перемирия» леди Альбина великодушно приглашала меня на небольшой семейный ужин в замке. Чтобы «обсудить будущее ребенка, найти компромисс, приемлемый для всех сторон, и залечить раны, нанесенные нашими прискорбными разногласиями».

И, как жест доброй воли, она просила меня, «знаменитую пекаршу Мэри, чьи таланты известны всей округе», испечь к этому ужину особый торт. «Торт примирения», который станет символом нашего желания жить в мире.

Это было так нагло, так цинично, так до неприличия предсказуемо, что я не смогла сдержаться и расхохоталась. Смеялась до слез, до боли в животе.

— Она что, считает меня полной идиоткой? — отсмеявшись, спросила я у своих друзей. — Или думает, что материнство окончательно размягчило мне мозги?

— Это ловушка, — мгновенно сказал Стюарт. — Очевидная и грубая, как дубина по голове. В этом торте, который ты принесешь, и будет то самое зелье Окончательного Подчинения. Они заставят тебя принести им оружие против Алессандро твоими же руками. А потом, скорее всего, обвинят тебя в том, что это ты его отравила и довела до безумия.

— Тогда я отказываюсь! — решительно заявила я, вскакивая с места. — Пусть она подавится своим «перемирием»! Скажите леди Альбине, что я не настолько наивна.

— Нет, — неожиданно покачал головой Стюарт, и в его глазах блеснул знакомый хитрый огонек. — Ты не откажешься. Наоборот — ты согласишься.

— Что⁈ — я уставилась на него. — Ты с ума сошел? Хочешь, чтобы я стала соучастницей убийства?

— Подумай, Мэри, — он наклонился ко мне, понижая голос. — Это наш шанс. Наш единственный шанс. Наш троянский конь. Она сама дает нам в руки оружие, сама приглашает нас в свое логово. Она ждет от тебя торт с их зельем. Но что, если в этом торте будет… кое-что другое?

Я замерла, начиная понимать, к чему он клонит.

— Что, если, — продолжил Стюарт, глядя мне прямо в глаза, — в этом торте будет не зелье подчинения, а твое самое сильное противоядие? Тот самый корень лунной фиалки, который ты так и не использовала полностью? Что, если мы дадим Алессандро не яд, а лекарство?

— Но это невероятно опасно! — вмешалась мисс Абигейл, побледнев. — Груня предупреждала — в большой дозе корень лунной фиалки может не просто вернуть память, а свести с ума! Или даже убить!

— Война — это всегда опасно, — ответил Стюарт, не сводя с меня решительного взгляда. — Но это может быть наш единственный шанс вернуть его. Подумай — у нас будет контролируемый доступ в замок. Мы будем знать, что происходит. Мы сможем контролировать ситуацию. Мы нанесем удар в самом сердце их территории, когда они этого не ждут.

Он был прав. План был безумным, отчаянным, но именно поэтому он мог сработать. Никто не ожидал, что мы пойдем в наступление в такой момент.

Я посмотрела на колыбельку, где спал мой сын. Мой маленький Дамиан. Мой смысл жизни, моя надежда, моя любовь. Ради него я была готова на все. Даже на сделку с дьяволицей. Даже на то, чтобы рискнуть жизнью отца ради его возможного спасения.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос был спокоен и холоден, как отточенная сталь. — Передайте леди Альбине мой ответ. Я принимаю ее щедрое предложение.

Я повернулась к Стюарту, и он увидел в моих глазах то же самое пламя, что горело в глазах его брата.

— Будет ей торт. «Торт примирения». Такой торт, который она, ее ведьма и все проклятия этого мира запомнят на всю оставшуюся жизнь.

Я улыбнулась. Но это была не улыбка пекаря, готовящего сладости для праздника.

Это был оскал волчицы, идущей на свою последнюю, решающую охоту. Охоту, которая определит судьбу всех нас.

Глава 19

Ночь перед «ужином примирения» была тихой. Не той умиротворяющей, сонной тишиной, что дарит покой усталой душе после долгого дня, а звенящей, натянутой до предела тишиной в окопе перед решающей атакой. Той особенной тишиной, когда каждый шорох кажется громом, каждый вздох — криком, а время тянется, как расплавленный мед, заставляя нервы гудеть от напряжения.

Мой сын, мой маленький Дамиан, спал в своей колыбельке, доверчиво посапывая крошечным носиком. Его личико в мягком свете свечей казалось ангельским — спокойным, безмятежным, словно он не чувствовал той бури, что готовилась разразиться. Золотистый знак на его плече мерцал в полумраке, как живая звезда, напоминая о том, кто он такой и за что нам предстояло сражаться.

Глядя на него, я чувствовала, как страх и ярость, накопившиеся за все эти месяцы унижений и боли, переплавляются в моей душе в нечто совершенно иное. В холодную, как хорошо закаленная сталь, решимость. В ледяную уверенность матери-волчицы, готовой разорвать на куски любого, кто посмеет угрожать ее детенышу.

Сегодня я иду в логово зверя не как жертва, которую ведут на заклание. Сегодня я иду как охотник, который выследил свою добычу и готов нанести смертельный удар. И если для этого мне придется рискнуть всем — включая жизнь отца моего ребенка — так тому и быть.

Кухня мисс Абигейл к полуночи превратилась в настоящую алхимическую лабораторию. Все поверхности были освобождены от обычной утвари и покрыты белоснежными простынями. На столах и полках выстроились десятки мисок, банок, флаконов с различными ингредиентами — от самых обычных, вроде муки и яиц, до редчайших компонентов, которые стоили дороже золота. Воздух был пропитан запахами специй, трав и чего-то еще — предвкушения, напряжения, готовности к последней битве.

Все были в сборе. Моя маленькая, но сплоченная армия, готовая идти за мной в огонь и воду.

Мисс Абигейл, как верховная жрица готовящегося священного ритуала, методично зажигала специальные свечи по углам кухни. Это были не обычные свечи — они были сделаны из воска, собранного с ульев на священных холмах, и фитили их были скручены из нитей, освященных в древних храмах. Одновременно она читала какие-то древние обережные молитвы, передававшиеся в ее семье из поколения в поколение.

— Это бабушкины заклинания, — пояснила она, заметив мой вопросительный взгляд. — Наш род был не совсем простым. Мы всегда умели чуть больше, чем обычные люди. Чувствовали силу в травах, в камнях, в старых словах. И сегодня эти знания нам очень пригодятся.

Слова молитвы были на незнакомом языке — то ли древнегерманском, то ли кельтском, — но звучали они мощно и защитно, словно невидимые стены воздвигались вокруг нас.

Лаврентий, мой незаменимый еж-дегустатор и по совместительству начальник разведки, облачился в самодельный противогаз из большого капустного листа — на всякий случай, «чтобы не надышаться опасными магическими испарениями, которые могут повредить нежные легкие разведчика». Выглядел он при этом совершенно комично, но настроен был предельно серьезно. Он лично проверял каждый ингредиент, тщательно обнюхивая его маленьким черным носиком и докладывая о результатах проверки.

— Так, мука чистая, пахнет полем и честным крестьянским трудом, — рапортовал он, тщательно обследовав мешочек с мукой высшего сорта. — Магического фона не обнаружено, подмены нет. Яйца от проверенных кур из хозяйства мисс Патерсон, свежие, снесены сегодня утром, энергетика светлая и жизнерадостная. А вот это… — он с явным подозрением ткнул носом в небольшой сверток, завернутый в черный шелк, который я бережно достала из своей заветной шкатулки.