Кармен Луна – Беременна, но (не) от тебя дракон! (страница 33)

Я намеренно сказала «моего», а не «нашего». И я видела, как это слово задело его, даже сквозь плотную пелену ведьминого морока. Что-то дрогнуло в глубине его зрачков.

— Алессандро, ты не в себе, — шагнул вперед Стюарт, протягивая руку к брату. Его голос был мягким, но настойчивым. — Пойдем отсюда. Тебе нужно отдохнуть. Восстановиться. Все это слишком много для одного дня.

— Не вмешивайся! — рыкнул на него дракон, даже не поворачивая головы, не сводя с меня тяжелого, гипнотического взгляда. — Я хочу понять, что здесь происходит! Что это за цирк⁈ Что за спектакль передо мной разыгрывают⁈

— Это не цирк, ваше величество! — не выдержала я. Мой голос дрожал от ярости, которая горела во мне ярче любого пламени. — Это называется «последствия»! Последствия той ночи, которую вы так удобно забыли! Последствия того, что ваша дражайшая женушка и ее ручная ведьма пыталась убить меня и вашего собственного сына!

— Моего сына? — он расхохотался. Страшным, безрадостным смехом, в котором не было ни капли веселья. — Не смеши меня, пекарша! С чего ты взяла, что я, лорд ди Монтефиоре, прикоснулся бы к такой, как ты? К простолюдинке?

Каждое его слово было как удар хлыста по обнаженной коже. Я сжала зубы, чтобы не закричать от боли. Я знала — повторяла себе, как мантру, — что это говорит не он, а проклятие. Что где-то в глубине его души заперт настоящий Алессандро, который помнит каждый наш поцелуй, каждое прикосновение, каждое шепотом произнесенное «я люблю тебя». Но от этого знания было не легче.

— Малыш, не плачь, мой хороший, — заворковала мисс Абигейл, поправляя пеленку на моем сыне, который снова начал хныкать, чувствуя напряжение в воздухе. — Сейчас мы тебя покажем папочке, пусть полюбуется, какого красавца он чуть не… Ой!

Она внезапно замерла, глядя на крошечное плечико моего сына с таким выражением, словно увидела привидение.

— Что такое? — мгновенно испугалась я. — Что с ним? Он здоров?

— Мэри… — прошептала мисс Абигейл, и ее обычно спокойные глаза стали круглыми от изумления. — Посмотри. Только посмотри на это.

Она осторожно, словно боясь повредить, отвернула краешек мягкой пеленки, обнажив крошечное плечико моего сына.

И я увидела.

На нежной, тонкой, как пергамент, детской коже, там, где обычно не бывает никаких отметин, проступал знак. Он не был ярким или кричащим. Он едва светился, переливаясь мягким золотом, как искорка, запутавшаяся под прозрачной кожей. Словно кто-то нарисовал его тончайшей кистью, макнув ее в расплавленное солнце.

Знак, который я видела на гербах, на флагах, развевающихся над замком, на воротах резиденции ди Монтефиоре.

Дракон, держащий в лапах пылающий меч. Древний символ рода.

Родовой знак ди Монтефиоре. Такой же древний, как сам род. Знак, который, согласно легендам, проявлялся лишь у истинных наследников, в ком текла самая чистая, самая сильная кровь. Знак, который нельзя было подделать, имитировать или создать искусственно.

— Клянусь всеми нашими предками… — выдохнул Стюарт, подходя ближе на негнущихся ногах. Его лицо побледнело, а голос дрожал от потрясения. — Знак… он настоящий. Самый настоящий. Я не видел такого четкого изображения даже у самого Алессандро.

Действительно, знак на плече моего сына был удивительно ярким и четким. У Алессандро и Стюарта родовые отметины были бледными, едва заметными. А здесь… здесь дракон словно жил собственной жизнью, его контуры переливались золотым светом.

Тишина в комнате стала оглушительной. Даже воздух, казалось, застыл в ожидании.

Алессандро смотрел на этот крошечный, сияющий символ на коже своего сына. И я видела, как в его сознании разворачивается настоящая битва. Его лицо превратилось в поле сражения между проклятием и истиной, между ложью и реальностью.

Проклятие кричало ему, что это обман, иллюзия, очередное колдовство коварной ведьмы. Но его собственная кровь, его магия, его драконья сущность — они узнавали этот знак. Они не могли его отрицать, как не могли отрицать биение собственного сердца.

Родовая магия была сильнее любых чар. Она была вплетена в саму основу его существа, и никакая ведьма не могла ее изменить или подавить полностью.

Он отшатнулся, словно от удара, схватившись за голову обеими руками. Его лицо исказилось от боли — не физической, а душевной.

— Не может быть… — прохрипел он, и в голосе его звучали нотки отчаяния. — Это… морок… твои чары… ты заколдовала его… нарисовала иллюзию…

— Это не чары, Алессандро! — голос Стюарта звенел от ярости и долгожданного торжества. — Это кровь! Наша кровь! Кровь ди Монтефиоре! Открой же глаза, слепец! Она родила тебе наследника! Настоящего наследника с самой чистой кровью в роду! А ты стоял и смотрел, как твоя жена-ведьма пытается их убить!

— Родовой знак нельзя подделать, — добавил Роб, подходя ближе и внимательно разглядывая отметину. — Я видел много попыток имитации. Все они были грубыми, фальшивыми. А это… это настоящая магия рода.

Алессандро смотрел на меня, на ребенка, на сияющий знак. Его трясло, как в лихорадке. Он был на грани — на грани полного безумия или болезненного прозрения. Проклятие и истина сошлись в смертельной схватке в его сознании.

— Я… я… — он не мог связать двух слов, не мог сформулировать мысль. Пот выступил на его лбу от напряжения.

Я видела, как он борется. Как часть его души пытается вырваться из магических оков. Как он пытается вспомнить что-то важное, что ускользает от него, как вода сквозь пальцы.

— Вам лучше уйти, милорд, — холодно сказала мисс Абигейл, заслоняя меня собой своей хрупкой, но непоколебимой фигурой. — Матери и ребенку нужен покой. Роды были тяжелыми, и им обоим требуется восстановление. А ваше присутствие… оно их нервирует.

Это было последней каплей. Его, лорда ди Монтефиоре, повелителя этих земель, выставляла за дверь какая-то старуха. При свидетелях. Его гордость не могла этого вынести.

— Это еще не конец, — прорычал он, и весь его аристократический лоск слетел, обнажив первобытную, хищную сущность. Его взгляд, полный смятения, ярости и чего-то еще — болезненного, нежеланного узнавания — был направлен прямо на меня. — Я разберусь с этим. С тобой. И с… с ним.

Он не мог назвать ребенка своим сыном. Не мог произнести эти слова. Но и отрицать родство теперь было невозможно — знак говорил сам за себя.

Он бросил последний взгляд на своего сына, и в этом взгляде было все: отрицание и признание, страх и притяжение, ненависть и любовь. Эмоции боролись в его глазах, как буря в океане.

И он ушел. Просто развернулся на каблуках и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали окна, а со стены упала небольшая картина в рамке.

Как только звук его шагов затих в коридоре, напряжение в комнате спало, словно лопнула туго натянутая струна. Все разом выдохнули, и воздух снова стал пригодным для дыхания.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы. Но это были не слезы горя или отчаяния. Это были слезы облегчения, смешанные с усталостью от пережитых потрясений. И где-то в глубине — слезы надежды.

— Все хорошо, девочка моя, — мисс Абигейл обняла меня за плечи своими теплыми, утешающими руками. — Все самое страшное позади. Вы справились. И малыш ваш здоров и крепок. Остальное — дело времени.

— Нет, — прошептала я, глядя на своего сына, который мирно сопел в пеленках, не подозревая о том, какую бурю вызвало его появление на свет. — Все только начинается.

Я посмотрела на крошечный сияющий знак на его плече. Этот символ был не просто доказательством его происхождения. Это было оружие. Это был мой щит и мой меч одновременно. Мой флаг, под которым я буду сражаться. Мое право требовать справедливости.

Раньше я была просто Мэри. Пекарша из предместья. Изгнанница, которую выгнали из собственного дома. Любовница, которую забыли и от которой отреклись. У меня не было ни титула, ни богатства, ни влияния. Я могла полагаться только на собственные силы.

Теперь все кардинально изменилось. Теперь я была не просто женщиной, которую обидели. Я была матерью наследника древнейшего рода в округе. Матерью мальчика, отмеченного родовой магией, признанного самой кровью ди Монтефиоре.

Это давало мне права. Это давало мне силу. Это меняло все правила игры.

Я посмотрела на спящее личико своего сына. Такое маленькое, что помещалось у меня на ладони. Такое беззащитное, что нуждалось в защите от каждого дуновения ветерка. И одновременно такое сильное, что его появление на свет сотрясло основы целого мира.

— Ну что, дракончик мой, — прошептала я, нежно целуя его в макушку, вдыхая его сладкий, детский запах. — Кажется, игра поменяла правила. Раньше я боролась за твоего отца, пыталась вернуть его любовь. Теперь весь мир будет бороться за тебя. За право влиять на тебя, формировать тебя, использовать твою силу.

Я крепче прижала его к себе, чувствуя, как материнская любовь превращается в материнскую ярость.

— А я… я буду стоять на страже. Я буду твоей крепостью, которую не возьмет ни один враг. Твоей армией, готовой сражаться с целым миром. Твоей королевой-матерью, которая защитит тебя от всех опасностей.

Я больше не была жертвой обстоятельств или чьих-то злых умыслов. Я была силой, с которой отныне придется считаться всем — и Альбине с ее интригами, и Дафне с ее темной магией, и даже ему, лорду-дракону, который пока еще не понимал, что его главная битва — не со мной, а с самим собой.