Кармен Луна – Беременна, но (не) от тебя дракон! (страница 32)

Первый крик моего сына.

Громкий. Требовательный. Полный жизни и возмущения тем, что его вытащили из теплого, уютного мирка в этот холодный, полный опасностей большой мир.

Он родился. Мой маленький дракон появился на свет.

Я выдохнула, чувствуя, как уходит боль и напряжение, оставляя после себя лишь бесконечную, звенящую пустоту и безмерное, всепоглощающее счастье. Счастье такой силы, что оно заглушало все остальное.

— Мальчик, — услышала я счастливый, сквозь слезы смех мисс Абигейл. — Здоровый, крепкий мальчик! Посмотрите на него! Какой красавец! Какой сильный!

Она подняла маленький, кричащий комочек, завернутый в мягкую белую ткань, и я увидела его. Своего сына. Крошечного, сморщенного, красного от крика, но прекрасного. Самого прекрасного существа на свете.

У него были темные волосики, мокрые от родовых вод, и когда он на мгновение открыл глаза, я увидела — они были золотистыми. Как у его отца.

— Дайте мне его, — прошептала я, протягивая дрожащие руки. — Дайте мне моего сына.

Мисс Абигейл осторожно положила малыша мне на грудь, и я почувствовала его тепло, его живой вес. Он сразу успокоился, услышав биение моего сердца — звук, который был для него самым родным в мире.

Я открыла глаза шире, пытаясь разглядеть каждую деталь его крошечного лица, запомнить этот момент навсегда. Но мой взгляд наткнулся на него. На Алессандро.

Он все еще стоял на коленях рядом с диваном, но что-то изменилось. Что-то очень важное и очень страшное.

Огонь в его золотых глазах погас, оставив после себя лишь холодные угли. Ясность, за которую он так отчаянно боролся, за которую заплатил полетом на Драконий Пик и своей кровью, исчезла, как дым на ветру.

Совместный магический удар, невероятное напряжение, боль от осознания того, что он чуть не потерял нас — все это стало последней каплей. Проклятие, которое он с таким трудом сдерживал, которое казалось побежденным, вернулось с новой, удвоенной силой.

Хуже того — теперь оно было подкреплено магическим истощением. Алессандро отдал мне слишком много своей силы, слишком глубоко открыл свою душу. И проклятие воспользовалось этой слабостью, этой уязвимостью.

Он смотрел на меня. На маленький, тихо сопящий комочек, который я прижимала к груди. И в его взгляде больше не было ни узнавания, ни вины, ни нежности. Ни любви, которая светилась в них еще минуту назад.

Только холод. Пустота. И глухое, звенящее недоумение человека, который не понимает, где он находится и что здесь делает.

Он не помнил. Он не помнил, как спас нас, добыв пыльцу лунных мотыльков. Он не помнил, как отдавал мне свою силу, рискуя собственной жизнью. Он не помнил наших объятий, наших поцелуев, наших планов на будущее.

Он просто видел перед собой уставшую, растрепанную женщину с чужим ребенком на руках. Ребенка, который, как ему снова внушала вернувшаяся магия, был источником всех его бед, причиной всех страданий.

Я хотела крикнуть. Хотела схватить его за плечи, встряхнуть и сказать: «Вернись! Ты же был здесь! Ты все вспомнил! Ты сам спас нас!»

Но сил не было. Роды и магическая битва забрали все до последней капли.

Я просто лежала, прижимая к себе нашего сына — теплого, живого, пахнущего молоком и детством, — и смотрела, как мужчина, которого я полюбила и возненавидела, который только что спас нас ценой собственного разума, снова превращается в чужого, холодного и опасного монстра.

Проклятие заткало все бреши в его памяти, словно их никогда и не было. Заново переписало его воспоминания, убрав из них все, что касалось нашей любви. Он снова стал марионеткой в руках Дафны и Альбины.

Спасение обернулось новой ловушкой. Счастье материнства — новым отчаянием. И мы были заперты в этой ситуации все вместе — я, мой сын и человек, который был одновременно нашим спасителем и нашей самой большой угрозой.

Алессандро медленно поднялся, отряхнул колени и посмотрел на нас с тем же выражением, с каким смотрят на незнакомцев в чужом доме.

— Простите за вторжение, — сказал он холодно и вежливо. — Видимо, я попал сюда по ошибке.

И направился к выходу, не оглядываясь.

Мне хотелось плакать. Хотелось кричать. Хотелось разрушить весь мир за эту несправедливость.

Но вместо этого я только крепче прижала к себе сына и прошептала ему на ухо:

— Не бойся, малыш. Мама тебя защитит. Что бы ни случилось — мама всегда будет рядом.

Битва была выиграна. Но война только начиналась.

Глава 17

— Ох, Мэри, девочка моя, какой же он у тебя славный! Настоящий богатырь! — воскликнула мисс Абигейл, суетясь вокруг нас с материнской заботой.

Ее голос звенел от восторга и гордости, словно это был ее собственный внук. Она ловко завернула моего сына в теплые пеленки из мягчайшего льна — те самые, что она приготовила заранее, предчувствуя этот момент. Каждое ее движение было опытным, уверенным. Эта удивительная женщина умела все — от приготовления лекарственных настоев до принятия родов.

Она протянула мне драгоценный сверток, и я приняла его в руки с таким трепетом, словно мне доверили самую хрупкую реликвию в мире. И в тот момент, когда я почувствовала его теплый вес на своей груди, мир перестал существовать.

Все исчезло. Комната, люди, боль, страхи — все растворилось в невесомости. Я утонула в нем. В его запахе — запахе молока, детской чистоты и какой-то неописуемой, вселенской правильности. Запахе, который говорил: «Это твое. Это часть тебя. Это смысл всего.»

Я целовала его крошечные пальчики — такие маленькие, что мой мизинец казался рядом с ними гигантским. Целовала его макушку, покрытую темным, шелковистым пушком, который был точь-в-точь как волосы его отца. Шептала ему всякие глупости, материнские нелепицы, захлебываясь от нежности, которая была сильнее любой боли, любого страха.

— Мой маленький, мой родной, — бормотала я, прижимая его к себе. — Мой дракончик. Ты такой храбрый. Ты так боролся за жизнь. Мама так тебя любит. Так сильно, что сердце готово разорваться.

Вся моя ярость, накопленная за месяцы унижений. Вся моя сталь, закаленная в огне предательств. Все мои тщательно выстроенные планы мести — все это испарилось в одно мгновение, как утренний туман под лучами солнца. Осталась только она. Любовь. Огромная, как океан. Безграничная, как небо. И такая уязвимая, что от этого захватывало дух.

Я была готова убить за него. И умереть за него. И в этот момент я поняла, что все мои прежние чувства — даже любовь к Алессандро — были лишь репетицией перед этим главным спектаклем моей жизни.

А потом я подняла глаза. И вспомнила, что мы не одни.

Он стоял там же, у дивана, где я лежала. Но это был уже не мой Алессандро, который минуты назад делился со мной своей драконьей силой, рискуя собственной жизнью ради спасения нас. Это был Лорд ди Монтефиоре. Холодный. Чужой. Растерянный и опасный.

Проклятие, временно отброшенное магической бурей нашей общей битвы, вернулось с удвоенной силой. Теперь оно не просто туманило его память — оно нашептывало ему новую, еще более ядовитую ложь. Я видела это по его глазам. Ясность ушла без следа. На ее место пришло глухое, сбитое с толку недоумение, смешанное с подозрением.

Он смотрел на сверток в моих руках не с узнаванием отца, не с гордостью или нежностью. А с подозрением. Как на чужую вещь, которая каким-то образом оказалась в его владениях.

Тишина в комнате была почти осязаемой, плотной, как туман. Все замерли, словно одно неосторожное движение могло разрушить хрупкое равновесие. Стюарт и Роб у двери стояли как статуи, готовые в любой момент броситься на защиту. Их руки лежали на рукоятях мечей, мышцы были напряжены.

Мисс Абигейл встала между мной и Алессандро, как скала, как неприступная крепость. Несмотря на свой небольшой рост и преклонный возраст, она выглядела в этот момент грозно и непоколебимо.

И Лаврентий, мой верный колючий друг, превратился в маленький шарик у меня на подушке. Я чувствовала, как он дрожит — не от страха, а от сдерживаемой ярости. Он был готов, я знала, вцепиться в аристократический сапог Алессандро, если тот сделает хоть один угрожающий жест в нашу сторону.

— Что… это? — наконец произнес Алессандро. Голос его был хриплым и чужим, лишенным всякой теплоты.

Не «кто», а «что». Это простое слово ударило меня больнее любого физического удара. Он смотрел на своего сына — на плод нашей любви, на создание, ради которого мы оба чуть не умерли — как на неодушевленный предмет.

— Это мой сын, — ответила я, и мой голос прозвенел в тишине, как хорошо закаленная сталь. Я инстинктивно прижала малыша к себе еще крепче, закрывая его своим телом от этого холодного, полного угрозы взгляда.

— Твой… сын? — он медленно перевел взгляд с ребенка на меня. В его золотых глазах была пустота, в которой, как в омуте, клубился мрак ведьминых чар. — Так вот, значит, в чем была твоя последняя уловка, ведьма? Самая изощренная из всех? Решила привязать меня к себе ребенком? Заставить меня поверить в эту басню?

Каждое слово падало на мое сердце, как капля расплавленного свинца. Я знала, что это говорит не он, а проклятие. Но от этого знания было не легче.

— Убирайтесь, — прошипела я, и в моем голосе зазвенел металл. Все мое тело было одной сплошной болью после родов, но материнский инстинкт был сильнее любой физической немощи. — Вон. Из этого дома. Немедленно. И держитесь подальше от моего сына.