Кармен Луна – Беременна, но (не) от тебя дракон! (страница 3)

Я посмотрела на свой округлившийся живот, на убогий чемоданчик с жалким скарбом и на уходящую вдаль дорогу, которая терялась в лесу. Страх медленно сменялся упрямой решимостью. Знакомое чувство — то же самое я испытывала, когда решила открыть собственную пекарню вопреки всем советчикам.

— Понятия не имею, Лаврентий, — честно призналась я, делая первый шаг прочь от замка ди Монтефиоре. — Но одно я знаю совершенно точно. Я докажу этому напыщенному дракону и его ядовитой женушке, что Мэри Уинтерборн — это не та девушка, об которую можно безнаказанно вытирать ноги! Я ещё всем покажу, как выживать в этом мире! И как печь самые вкусные пироги в этом королевстве!

— Вот это правильный настрой! — одобрительно фыркнул ёж. — Завоюем их сердца через желудки! Накормим до беспамятства! Вперёд, к приключениям и углеводам!

И я впервые за весь этот безумный, невероятный день искренне улыбнулась. Да, это было новое начало. Страшное, неопределённое, но определённо моё.

Что ж, посмотрим, на что способна Оля Смирнова в теле Мэри Уинтерборн. Этот мир ещё пожалеет, что связался со мной.

Глава 2

Я брела по грязной, размытой дождями дороге, сама не зная куда, с единственной мыслью — уйти как можно дальше от замка ди Монтефиоре и тех презрительных золотых глаз. Холодный октябрьский ветер пронизывал до костей, продувая насквозь мой простой плащ, который явно не был рассчитан на такую погоду. А в животе урчало от голода и нарастающего страха. Что я буду делать? Куда иду? Как выживу?

Слёзы замерзали на щеках, превращаясь в колючую ледяную маску, которая стягивала кожу и причиняла почти физическую боль. Каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью в пояснице — мой непрошеный «пассажир» весом килограммов в пять делал это вынужденное путешествие ещё более невыносимым. Старый потёртый чемодан на одном хромом колесике постоянно застревал в грязной жиже придорожной колеи, и мне приходилось дёргать его, рискуя окончательно оторвать треснувшую кожаную ручку.

Несколько раз я была готова просто лечь прямо здесь, в эту холодную, чавкающую под ногами грязь, закрыть глаза и больше не вставать. Просто сдаться. Что, в сущности, мешало мне умереть во второй раз? Но каждый раз, когда отчаяние готово было поглотить меня окончательно, маленький бунтарь внутри меня начинал пинаться с удвоенной силой, напоминая, что я теперь не одна. Что права на слабость у меня больше нет. Что кто-то совсем крошечный и беззащитный рассчитывает на меня.

— Командир, держите строй! — прошептал Лаврентий из холщовой сумки, которую я несла на плече. Его голос был приглушённым тканью, но полным неукротимого оптимизма, который меня одновременно восхищал и бесил. — Высокомерный вид отпугивает потенциальных врагов и бродячих собак! А также демонстрирует окружающим, что мы не сломлены!

— Лаврентий, — прохрипела я, останавливаясь, чтобы перевести дух, — у меня в правом боку колет, как будто там засел кинжал, спина отваливается по позвонкам, а мой высокомерный вид сейчас рухнет в голодный обморок прямо на твои глаза. Какой ещё строй? Мы отступаем по всем фронтам, и наша оборона трещит по швам. И кажется, сейчас я упаду прямо в эту лужу, и это будет наш последний рубеж.

Но я не упала. Просто потому, что упасть означало сдаться. А сдаваться я не умела — ни в прошлой жизни, ни в этой.

Мы были изгнанниками. Париями. Хуже, чем нищими — у нищих хотя бы были семьи, корни, знакомые места. А у нас не было ничего, кроме содержимого потрёпанного чемодана и нескольких монет в кармане.

Проходящие мимо крестьяне на скрипучих телегах, запряжённых усталыми лошадьми, шарахались от меня, как от заразной больной. Женщины инстинктивно прижимали к себе детей и что-то негодующе шептали своим мужьям, не сводя с меня осуждающих взглядов. Мужчины отводили глаза, но я чувствовала их любопытство — нездоровое, липкое, неприятное.

Я видела в их глазах знакомую смесь жалости и презрения. Беременная. Одинокая. Молодая. Изгнанная из приличного дома. Я была живым воплощением позора, ходячей сплетней, укором всем порядочным женщинам этого мира. И самое страшное — я начинала верить в их правоту.

К полудню голод стал невыносимым. В какой-то момент я не выдержала и обратилась к пышной торговке, которая продавала яблоки и груши с деревянного лотка на въезде в первый попавшийся городок. От её товара пахло так божественно — свежими фруктами, корицей, мёдом, — что у меня свело скулы от слюноотделения.

— Простите, добрая женщина, — начала я как можно вежливее, — вы не подскажете, где здесь можно найти недорогую гостиницу? Или хотя бы чистый постоялый двор?

Торговка — женщина лет сорока, с крупным, одутловатым лицом и маленькими, как бусинки, глазками — медленно оторвалась от счёта монет и смерила меня тяжёлым взглядом с ног до головы. Её взгляд задержался на моём округлившемся животе с откровенным осуждением и чем-то похожим на брезгливость.

— Гостиницу? — презрительно хмыкнула она, вытирая грязные руки о ещё более грязный фартук. — Для таких, как ты, девка, место только там, — она неопределённо махнула пухлой рукой в сторону самых бедных, покосившихся домишек на дальней окраине, где из труб валил чёрный, удушливый дым. — В Гнилых переулках. Там и ищи себе подобных. И не отсвечивай тут, порядочным людям торговлю портишь одним своим видом.

Её слова ударили меня, как пощёчина. Точнее, как серия пощёчин. Я молча развернулась и побрела прочь, чувствуя, как её презрительный смех и злорадные комментарии соседок-торговок впиваются мне в спину, как ледяные иглы.

— Не обращай внимания на эту корову, — возмущённо пропищал Лаврентий. — Она просто завидует твоей красоте и несгибаемой воле! А ещё у неё, судя по запаху, прокисли половина яблок!

— Она просто видит то, что есть, — устало ответила я, — бездомную, беременную девку без репутации и средств к существованию. И в чём-то она абсолютно права. Нам действительно нужно искать не приличную гостиницу, а любую дыру, где можно спрятаться от дождя и холода.

Наши поиски крыши над головой превратились в удручающий квест по самому дну местного общества. Гнилые переулки оказались настоящим чистилищем этого мира — узкие, кривые улочки, где булыжники были покрыты слизью неопределённого происхождения. Воняло помоями, человеческими отходами и чем-то гниющим. Хмурые, подозрительные лица выглядывали из тёмных углов и подворотен.

Мы заглянули в несколько мест, которые местные жители с большой натяжкой называли постоялыми дворами. В первом хозяин — одноглазый детина с гнилыми зубами и руками, которые явно не мылись с прошлого столетия, — предложил мне «койку в общем зале и отработку на кухне». При этом он окинул меня таким откровенно похотливым взглядом, что я моментально поняла: отрабатывать придётся далеко не только мытьём посуды и чисткой овощей.

— Спасибо, но мне не подходит, — быстро ответила я и выскочила оттуда, как ошпаренная.

Во втором заведении, которое гордо именовалось «Таверной „Спящий Дракон“», с нас запросили такую сумму, что на все мои деньги — включая продажу кольца — я смогла бы прожить там не больше двух-трёх дней. А потом что? Опять улица, голод и поиски всё более сомнительных пристанищ.

— Так, — решительно заявил Лаврентий, когда мы в очередной раз оказались на грязной улице под моросящим дождём, — план кардинально меняется. Мы больше не ищем временное жильё. Мы ищем постоянную базу операций. Заброшенную. Бесплатную. И желательно с действующей печкой.

— А где мы такую найдём? — устало спросила я. — Ты думаешь, заброшенные дома с печками просто валяются на дороге?

— Не знаю, — честно признался ёж. — Но искать точно стоит. В крайнем случае, займём какой-нибудь сарай или конюшню.

Я уже была готова окончательно сдаться и просить ночлега в первом попавшемся хлеву, когда мы завернули на самую последнюю, самую забытую богом и людьми улочку на окраине города. Здесь было тише, чище, но и пустыннее — большинство домов стояли с заколоченными окнами.

И тут я увидела его.

Двухэтажный дом стоял особняком, словно стесняясь своего запущенного вида. Но даже в запустении в нём чувствовалось благородство — это было не убожество трущоб, а аристократическое увядание. Нижний этаж с большими, хоть и пыльными, витринными окнами говорил о том, что здесь когда-то была лавка. Широкая входная дверь из добротного дуба, над которой висела покосившаяся, выцветшая, но всё ещё читаемая вывеска: «Пекарня „Сладкая крошка“».

Верхний этаж, судя по маленьким уютным окошкам с резными наличниками, был жилым. На крыше стояла кирпичная труба — значит, печь была. А во дворе виднелись ветви какого-то большого дерева.

— Лаврентий, смотри! — прошептала я, боясь спугнуть удачу громким голосом.

— Вижу, — так же шёпотом ответил ёж. — Выглядит… перспективно. По крайней мере, не воняет дохлятиной и человеческими отходами. И похоже, что заброшено довольно давно.

Я подошла ближе, осторожно ступая по заросшим сорняками камням мостовой. Краска на ставнях облупилась, местами штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку, но основательность была видна невооружённым глазом — стены крепкие, фундамент не просел, крыша хоть и покрыта мхом, но целая, окна не выбиты.