Кармен Луна – Беременна, но (не) от тебя дракон! (страница 4)

Я заглянула в мутное от пыли окно первого этажа, прикрыв глаза ладонью от бликов. Внутри царил беспорядок забвения — опрокинутые столы, сломанные полки, груды мусора. Но в углу, в самом дальнем углу помещения, стояла она.

Печь.

Огромная, кирпичная, с широкой тёмной пастью и массивным дымоходом, она была настоящим сердцем этого дома. И я, как кондитер с десятилетним стажем, как профессионал, который знал цену хорошему оборудованию, сразу увидела — это не просто печь для выпечки хлеба. Это было произведение искусства.

Правильная кладка из отборного кирпича. Идеальные пропорции топки. Сложная система дымоходов для равномерного прогрева. Чугунная заслонка с ручной ковки. Такая печь могла творить настоящие чудеса — хлеб в ней получался с золотистой хрустящей корочкой и пышным, воздушным мякишем. Пироги пропекались равномерно. А торты… о, в такой печи можно было печь торты, достойные королевского стола.

— Это знак, — выдохнула я, чувствуя, как внутри меня просыпается что-то давно забытое. Надежда.

— Или просто удача, — скептически проворчал Лаврентий. — Давай сначала проверим задний двор. Вдруг там кладбище домашних животных или свалка нечистот.

Я обошла дом по узкой тропинке, заросшей крапивой и лопухами, и замерла.

Задний двор представлял собой настоящий заросший рай. Одичавший, но всё ещё прекрасный сад, где между сорняками можно было разглядеть остатки грядок с травами, заросли смородины и малины, яблони с уже опавшими плодами.

И в центре всего этого великолепия возвышалась она — огромная, раскидистая груша, которая, казалось, подпирала своими могучими ветвями само небо. Её ствол был такой толщины, что его едва ли смогли бы обхватить трое взрослых мужчин. Кора была тёмной, изборождённой морщинами времени, но живой, тёплой на ощупь.

— Какая… мощь, — выдохнула я, невольно прислонившись к её шершавой, приятно пахнущей древесиной коре.

— Спасибо, дорогуша, — неожиданно раздался мелодичный, чуть скрипучий голос, похожий на шелест листвы под ветром. — Приятно слышать комплименты от молодой особы с хорошим вкусом.

После говорящего ежа я уже почти перестала удивляться подобным вещам. Почти.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась я с деревом. — Меня зовут Мэри. А вас?

— Я знаю, кто ты, дитя моё, — мудро ответил голос. — Я всё вижу отсюда. Все дороги, все сердца, все надежды. Меня зовут Груня. Можно просто Груня, без церемоний. Я уже давно не стою на этикете.

Дерево, кажется, внимательно «осматривало» меня невидимыми глазами, и я почувствовала себя как на экзамене.

— Ищешь дом, маленький пекарь? — спросила Груня после долгой паузы.

— Ищу, — честно кивнула я. — Очень ищу. Отчаянно ищу.

— Многие искали до тебя, — печально вздохнула Груня, и её ветви мягко заскрипели. — Но этот дом с характером. Он разборчив в хозяевах. Он помнит своего первого и единственного владельца, мастера Эдвина Добросердного. Ах, какие у него были руки! Золотые руки! Его хлеб был как песня, его булочки с шафраном пахли так божественно, что у меня по весне листья раньше времени распускались от одного этого аромата.

Голос дерева стал мечтательным, полным ностальгии.

— А его медовик… о, дитя моё, какой у него был медовик! Восемь слоёв нежнейшего бисквита, пропитанного мёдом и коньяком, прослоенного кремом из лучшего масла… Его покойная жена Лианна обожала этот торт. Каждый день рождения, каждую годовщину, каждый праздник — он пёк для неё медовик. А когда её не стало от лихорадки, он больше никогда его не делал. Сказал мне однажды, что вкус мёда теперь всегда будет отдавать горечью потери.

Груня замолчала, погружённая в воспоминания.

— Что с ним стало? — тихо спросила я.

— Загрустил, затосковал и уехал к дальним родственникам в другое королевство. Сказал, что не может больше жить там, где каждый угол напоминает о ней. А дом остался. И тоже затосковал. Он больше не любит чужих. Последние пять лет он стоит пустой, ждёт своего настоящего пекаря. Многие пытались здесь поселиться, но дом их… не принимал.

— Как это не принимал? — заинтересованно спросил Лаврентий.

— Печь не хотела разгораться. Тесто не поднималось. Молоко скисало. Мука отсыревала. Крысы заводились. Сквозняки начинались. Простуды, несчастные случаи… — Груня перечисляла как список военных потерь. — Обычно новые жильцы выдерживали не больше недели.

— И почему вы думаете, что со мной будет по-другому? — спросила я. — Чем я лучше других?

Дерево испытывало меня. Я чувствовала это всем своим существом. Я посмотрела на её могучие ветви, на свой округлившийся живот, на убогий чемоданчик с жалким скарбом.

— Ничем не лучше, — честно ответила я. — Я такая же уставшая, потерянная женщина, как и все остальные. Я злая на весь мир и напугана до смерти. Мне отчаянно нужно место, где можно родить своего ребёнка в тепле и безопасности. И мне больше совершенно некуда идти. А ещё… — я посмотрела в сторону запылённого окна, за которым виднелась печь, — а ещё эта печь… она меня позвала. Не знаю, как это объяснить, но когда я её увидела, то почувствовала… узнавание. Как будто мы встретились после долгой разлуки.

Груня надолго замолчала. Так долго, что я уже начала думать, провалила ли я этот странный экзамен. А потом дерево рассмеялось — звук был похож на мелодичный шелест тысячи листьев под летним ветром.

— Хороший ответ, дитя моё. Честный. Без показного пафоса и ложной скромности. Мне нравится твой характер, девочка. И твоя правильная злость. Она живая, не мёртвая. Хорошо. Я даю тебе своё благословение. Попробуй подружиться с домом. Верни жизнь в эти стены. А я помогу, чем смогу. У меня тут кое-что есть для начала — яблоки, груши, орехи. И травы разные — мята, мелисса, чабрец. Пригодятся для чая и выпечки.

— Спасибо, — искренне сказала я. — Но сначала мне нужны деньги на самое необходимое.

Прежде чем обживаться в доме, нам действительно требовался хотя бы минимальный стартовый капитал. Я отправилась обратно в центр города, к ювелирным лавкам.

Мастерская Гидеона располагалась в старом доме между лавкой свечника и сапожника. Маленькая, тёмная, она пахла металлом, кислотой для очистки драгоценностей и чем-то ещё химическим. Сам мастер Гидеон оказался маленьким, сморщенным старичком с лицом, изрезанным морщинами, но с цепкими, живыми глазками и золотыми зубами.

Он долго вертел кольцо Мэри в своих жилистых пальцах, рассматривая его через увеличительное стекло, царапал чем-то острым, даже лизнул.

— Старая работа, — наконец проскрипел он голосом, который явно не знал масла уже много лет. — Золото низкопробное, четырнадцатая проба, не больше. Камешек с трещиной, огранка примитивная. Максимум пять серебряных монет. И то я иду на убыток из-за вашей женской красоты.

Я быстро прикинула — пять серебряков хватит на неделю скромной жизни, не больше. Этого было катастрофически мало.

— Двадцать, — беззастенчиво соврала я, включив весь свой актёрский талант. — Это кольцо — не простое украшение. Это особый подарок. От самого лорда Алессандро ди Монтефиоре. Он подарил его своей… кузине в знак особого расположения и покровительства. Если он узнает, что местные ювелиры оценили щедрость одного из знатнейших родов королевства всего в пять серебряков, его драконья натура может очень, очень огорчиться. А лорд ди Монтефиоре, как известно, не привык прощать оскорбления.

Глаза мастера Гидеона стали размером с блюдца. Он заметно побледнел, и его руки задрожали.

— Лорд… лорд ди Монтефиоре? — пролепетал он. — Святые небеса… Я же не знал… Простите, миледи… Конечно, пятнадцать! Пятнадцать серебряных монет! И это моё самое последнее, окончательное слово!

— Договорились, — милостиво кивнула я, забирая звонкие монеты. Пятнадцать серебряков! Для меня это было целое состояние! На эти деньги можно было купить муку, дрожжи, соль, сахар, немного масла и даже мёда.

Я потратила ещё час, обходя лавки и выбирая самые необходимые продукты. Торговцы смотрели на меня с подозрением — молодая женщина в простом платье, явно не из богатых, но покупающая качественные товары. Но деньги есть деньги, и в конце концов мне удалось собрать приличный запас.

Вернувшись к дому, мы с Лаврентием начали «Операцию „Чистый дом“». Это превратилось в настоящую войну против грязи, пыли и запустения.

Я, с моим животом-дирижаблем, который мешал наклоняться и ограничивал подвижность, пыталась отмыть пятилетние наслоения пыли, грязи и паучьих сетей. Лаврентий руководил процессом с видом опытного прораба и время от времени лично участвовал в боевых действиях.

Главным нашим врагом оказался гигантский паук размером с блюдце, который обосновался в кладовке и явно считал себя полноправным хозяином дома. Лаврентий немедленно окрестил его «Порождением Бездны» и объявил ему войну не на жизнь, а на смерть.

— Оля, он движется! — орал ёж, когда паук попытался переползти с одной полки на другую. — Атака! Атака!

Мы победили Порождение Бездны совместными усилиями — я использовала старую метлу как пику, а Лаврентий отвлекал противника манёврами и громкими боевыми кличами. В результате паук был изгнан через окно, а мы почувствовали себя героями.

— Оля, ты моешь пол неправильно! — командовал ёж, когда я пыталась отскрести въевшуюся грязь. — Ты делаешь это против часовой стрелки! Так ты вымываешь из дома удачу! Нужно обязательно по часовой! И при этом напевать что-нибудь весёлое для привлечения положительной энергии!