Кармен Луна – Беременна, но (не) от тебя дракон! (страница 28)

Он смотрел то на торт, то на меня. В его глазах бушевала настоящая война. Желание и страх. Притяжение и отторжение. Голод и осторожность. Он понимал — я видела это по его лицу — что этот кусок торта не просто десерт. Это ключ от двери, за которой спрятана правда. Или яд, который окончательно его погубит.

Рука его дрожала, когда он потянулся к тарелке. Толпа затаила дыхание. Время словно остановилось.

— Алессандро, дорогой! Что ты здесь делаешь⁈

Момент был разрушен. В пекарню, как валькирия на розовом облаке, влетела Альбина. Она была вся в шелках и бриллиантах, ее платье цвета слоновой кости переливалось на солнце, а драгоценности сверкали так ярко, что слепили глаза. Лицо ее выражало оскорбленную добродетель — она играла роль заботливой жены, обеспокоенной странным поведением мужа.

За ней, стараясь держаться в тени, семенила Дафна. Ведьма была одета скромно, почти незаметно, но я чувствовала исходящую от нее опасность, как запах дыма от тлеющего огня. Ее глаза были опущены, но я ловила мимолетные взгляды, которые она бросала на мой торт. В этих взглядах читался страх.

— Я знала, что эта колдунья снова тебя одурманила! — защебетала Альбина, пытаясь взять Алессандро под руку своими маленькими, покрытыми кольцами ручками. — Пойдем отсюда, милый, не пристало лорду находиться в этом… этом вертепе! Что скажут люди?

Но он не двигался. Его взгляд был прикован к торту в моей руке, словно тот обладал магнетической силой. Я видела, как бьется пульс на его виске, как напряжены мышцы челюсти.

— Что это? — прошипела Альбина, заметив наконец торт и поняв, что именно приковывает внимание ее мужа.

— Десерт, — улыбнулась я своей самой ядовитой улыбкой, той, которой мисс Абигейл научила меня для особых случаев. — Фирменное блюдо заведения. Называется «Чистая память». Говорят, очень помогает при амнезии. Особенно при той, что вызвана внешним воздействием.

Лицо Альбины исказилось от ярости. Румянец сбежал с ее щек, оставив их восковыми. Она поняла все. Поняла, что стоит на краю пропасти, что все ее планы могут рухнуть из-за одного куска торта.

— Не смей это есть, Алессандро! — взвизгнула она, и ее голос стал пронзительным, почти нечеловеческим. — Это отрава! Эта ведьма хочет тебя убить!

— А может, как раз наоборот? — вмешался Стюарт, выходя из тени и приближаясь к нам неторопливым шагом. Его лицо было спокойным, но глаза сверкали опасно. — Может, это как раз противоядие от той отравы, которой ты пичкаешь его уже почти год, дорогая невестка? Может, пора прекратить эту фарсу?

Скандал разгорался на глазах. Публичный. Громкий. При свидетелях половины города. Именно то, чего я хотела. Я знала, что в такой обстановке Альбина не сможет применить магию — слишком много свидетелей, слишком много внимания.

Я держала тарелку с тортом, как знамя. Как вызов. Алессандро смотрел на нее, как завороженный, и я видела, как в его глазах борются два человека — тот, кем он был раньше, и тот, кем его сделали. Альбина шипела проклятия, но не решалась действовать открыто. Стюарт и Роб пытались успокоить толпу, которая начинала волноваться от происходящего.

Напряжение достигло предела. Воздух словно наэлектризовался перед грозой.

В горле у меня пересохло от волнения и страха. Адреналин, жара, стресс — все это высушило рот до состояния пустыни. Рядом на столе стоял кувшин с лимонадом, который приготовила Груня из своих собственных яблок, добавив мед и мяту. Прохладный, освежающий напиток в красивом глиняном кувшине с изящной росписью.

Я, не думая, налила себе стакан и сделала большой глоток, чтобы промочить пересохшее горло и собраться с силами для финального раунда нашего противостояния.

И в этот момент ад разверзся.

Но не снаружи. Внутри меня.

Резкая, ледяная, совершенно неестественная боль пронзила мой живот, словно кто-то воткнул в него кинжал из чистого льда. Это была не схватка — до родов было еще два месяца. Не мышечный спазм от усталости. Это было что-то инородное. Злое. Холодное щупальце темной магии, которое впилось в самое сердце моего существа, прямо в то место, где под моим сердцем рос мой ребенок.

Магия была хитрой, коварной. Она не пыталась убить меня сразу. Она целилась в слабое звено. В того, кто не мог защищаться. В моего нерожденного сына.

Я выронила тарелку. Фарфор разбился со звоном, торт разлетелся по полу, смешавшись с осколками. Мой шедевр, моя надежда, мое оружие — все превратилось в жалкие крошки.

Мир качнулся и поплыл перед глазами. Лица людей потеряли фокус, звуки стали приглушенными, словно доносились издалека. Я видела только искаженное ужасом лицо Стюарта, торжествующую, почти безумную ухмылку Дафны, которая больше не пряталась за маской скромности, и… глаза Алессандро.

— Мэри! — его крик прорвался сквозь вату, заполнившую мои уши. В этом крике была такая боль, такой первобытный ужас, что он пронзил дымку, окутавшую мой разум.

Я сделала шаг, пытаясь удержаться на ногах, но ноги не слушались. Второй шаг. Третий. И я начала падать, медленно, словно в воде.

Падая, я поняла. Они не целились в торт — хотя его тоже хотели уничтожить. Они не устраивали магическую дуэль на глазах у толпы — слишком рискованно. Все было куда проще. И страшнее. И коварнее.

Они отравили лимонад. Общий лимонад, который стоял для всех гостей. Но знали — как же хорошо они меня изучили! — что в этом хаосе, в этом напряжении, в этот критический момент я обязательно сделаю глоток. Что мне понадобится утолить жажду. Что именно я, беременная женщина в стрессовой ситуации, потянусь к прохладному напитку.

Они просчитали мою реакцию. Использовали мои человеческие слабости против меня.

Они не стали ждать родов, как планировали раньше. Они не стали рисковать, надеясь, что смогут подкрасться незаметно. Они нанесли удар сейчас, здесь, при всех, замаскировав его под несчастный случай.

Последнее, что я увидела, прежде чем тьма накрыла меня волной, — это как он бросился ко мне. Ненависть исчезла с его лица, как смытая дождем пыль. Проклятие, туман, вся та муть, что застилала его разум, — все это исчезло в одно мгновение. На его лице был только первобытный, всепоглощающий ужас. Ужас самца, теряющего свою самку. Ужас отца, теряющего своего ребенка. Ужас человека, который понял, что происходит, слишком поздно.

Он протянул ко мне руки, и в его золотых глазах я увидела все. Память вернулась. Вся, до последней детали. Он вспомнил, как мы познакомились. Как влюбились. Как провели вместе те блаженные недели. Как он планировал сделать мне предложение. Как все рухнуло в одночасье.

Он вспомнил меня. Нас. Нашего ребенка.

В этот момент, падая в бездну боли и тьмы, я поняла, что моя месть свершилась. Торт так и не был съеден, но цель была достигнута. Шок от моего отравления, от угрозы нашему ребенку разрушил все заклинания Дафны, как удар молнии разрушает карточный домик.

Он все вспомнил.

Вот только цена этой памяти, похоже, была слишком высока.

Тьма поглотила меня, но перед самым концом я услышала его голос — надломленный, полный отчаяния:

— Мэри! Не уходи! Пожалуйста! Я все помню! Я помню тебя! Я люблю тебя!

Слишком поздно, подумала я, погружаясь в небытие. Слишком поздно, мой лорд.

Но где-то в глубине души теплилась крошечная искорка надежды. Он помнил. Он любил. И если мы оба выживем, то, может быть, у нас еще будет шанс.

Глава 15

Тьма, в которую я падала, была не черной. Она была холодной. Липкой. Живой. Эта тьма имела собственную волю, собственный голод. Она пахла гнилыми болотами и сладковатым ядом, тем самым запахом, который источают ядовитые грибы в самых темных уголках леса. Щупальца этого холода ползли по моим венам, как ледяные змеи, замораживая кровь, высасывая жизнь по капле.

Это было не просто отравление. Это было проклятие, облеченное в форму яда. Магия Дафны была коварной — она не убивала сразу, а медленно, методично разрушала организм изнутри, начиная с самого уязвимого места. С моего ребенка.

Я еще слышала звуки внешнего мира, но они доносились как будто из-под толщи воды, искаженные и приглушенные. Крик ужаса, который был моим собственным — высокий, пронзительный вопль отчаяния матери, чувствующей угрозу своему детенышу. Рев, в котором смешались ярость и первобытный страх — его рев, полный такой боли, что он резал уши острее любого клинка. Вопли толпы — люди кричали, бегали, кто-то плакал, кто-то молился. И чей-то тоненький, отчаянный писк у самого уха:

«Оля! Держись! Не смей отключаться! Командир, это приказ! Слышишь⁈ Не ты ли говорила, что мы команда⁈ Так борись же!»

Лаврентий… Мой верный, храбрый ежик. Даже сейчас, когда весь мир рушился, он пытался вытащить меня из бездны силой одного только упрямства.

Я пыталась зацепиться за его голос, как утопающий за соломинку. Пыталась сфокусироваться на знакомых интонациях, на привычном наглом тоне. Но холод был сильнее. Он тянул меня на дно темного океана, где не было ни света, ни воздуха, ни надежды. И в этой ледяной тьме была только одна мысль, один пульсирующий огонек, который я закрывала собой от всепоглощающего мороза.

Малыш. Мой малыш. Мой маленький воин. Держись. Мама не позволит… Не смей сдаваться… Слышишь, не смей… Мы прошли через столько всего. Через пожар, через изгнание, через предательство. Мы выжили. И сейчас выживем. Только держись за мою руку и не отпускай…