Кармен Луна – Беременна, но (не) от тебя дракон! (страница 26)

— Не сейчас, — остановила я его, хотя его слова отозвались горячим одобрением где-то в глубине души. — Сейчас нам нужно быть умнее. Если ты что-то предпримешь, она найдет способ обвинить меня. Или нас всех.

Он сел напротив и выложил на стол мешочек. Тяжелый, звякнувший золотом — звук, который я не слышала уже очень давно.

— Что это? — насторожилась я, хотя по весу и звуку уже догадывалась.

— Твои подъемные, — просто сказал он, словно речь шла о самой обычной вещи. — Чтобы отстроить пекарню заново. Еще лучше, чем была. С лучшей печью, с большим помещением, с отдельной комнатой для жилья.

— Я не могу это взять! — моя гордость снова подняла голову, как вспугнутая змея. — Это слишком много. Я не смогу вернуть…

— Можешь, — спокойно перебил он. — И возьмешь. Это не подачка и не милостыня. Это инвестиция. Я инвестирую в твой бизнес. И в падение моей дорогой невестки. Считай это венчурным капиталом. Условия более чем выгодные: вернешь с процентами, когда твоя пекарная империя захватит весь город. А может, и всю округу. Идет?

Он смотрел на меня серьезно, без тени жалости или снисходительности. Как равный на равного. Как партнер по бизнесу. И я поняла, что сопротивляться бесполезно.

— Идет, — кивнула я, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы. Но на этот раз — слезы благодарности и облегчения.

Я снова была в строю. У меня был дом — пусть временный, но теплый и безопасный. У меня были деньги на восстановление — достаточно, чтобы отстроиться лучше, чем раньше. У меня были друзья, готовые рискнуть всем ради меня. Казалось, можно выдохнуть и начать планировать будущее.

Но наше трио — я, еж и дерево, которое я мысленно постоянно держала в курсе событий, — знали: это лишь передышка. Затишье перед новой, еще более страшной бурей.

И подтверждение этого пришло уже на следующую ночь.

Я пекла. Пекла простые булочки с корицей — отчасти чтобы отблагодарить мисс Абигейл за гостеприимство, отчасти чтобы успокоить нервы. Работа с тестом всегда действовала на меня умиротворяюще — ритмичные движения рук, знакомые запахи, предсказуемый результат. В этом хаосе, который стал моей жизнью, выпечка была островком стабильности.

Я как раз формировала последнюю партию булочек, когда в кухню вкатился Лаврентий. Он был бледным — даже под иголками это было заметно — и дышал часто, словно долго бежал.

— Оля… — пропищал он, забравшись на стол и тяжело дыша. — Плохие новости. Очень. Плохие. Хуже некуда.

— Что случилось? — спросила я, и руки мои замерли над тестом. Сердце начало биться быстрее — я уже привыкла к тому, что плохие новости от Лаврентия означают реальную опасность.

— Мой агент «Мышь-полевка-7»… ты его помнишь, это тот серый мышонок с умными глазками… он пробрался в покои леди Альбины. Через вентиляционные ходы. Подслушал ее разговор с Дафной.

Лаврентий перевел дух, и я увидела в его глазках настоящий ужас.

— Они знают, что ты выжила. И они в ярости. Они поняли, что поджог — это слишком… грубо. Шумно. Привлекает внимание. Теперь они готовят что-то другое. Тихое. И точное. И смертельное.

— Что именно? — спросила я, и мое сердце замерло в ожидании ответа.

Еж посмотрел на меня полными ужаса глазами.

— Я не все расслышал — они говорили тихо, а Мышь-полевка-7 боялся подползти ближе. Но там были слова… «не порча»… «смертельное»… «на дитя»… «когда будет слаба»… «во время родов»… «кровавое заклинание»… «никто не заподозрит»…

Слова падали в тишину кухни, как ледяные камни в стоячую воду. Каждое слово отзывалось болью где-то в районе сердца.

Я медленно опустила руки. Тесто, которое я месила, показалось мне холодным и мертвым, как земля на кладбище. Булочки с корицей — такие мирные, домашние — вдруг стали казаться насмешкой над моими надеждами на спокойную жизнь.

Не просто порча. Смертельное. На ребенка. Во время родов.

Я положила руки на свой живот, который тут же откликнулся тревожным, словно предупреждающим толчком. Мой малыш. Мой еще нерожденный сын. Они больше не целились в мой бизнес — тот уже лежал в руинах. Они не целились в мою репутацию — ее можно было восстановить. Они целились в него. В моего нерожденного ребенка. В самое сердце. Они хотели убить нас обоих в тот момент, когда я буду наиболее уязвима, когда вся моя сила будет направлена на то, чтобы дать ему жизнь.

Вся моя злость, вся моя ярость, весь мой боевой запал — все это испарилось в одно мгновение. Остался только он. Первобытный, всепоглощающий, животный страх. Страх матери за своего детеныша. Страх, который заставляет волчицу драться до последней капли крови.

Они хотели убить моего малыша. Моего беззащитного, еще не родившегося ребенка.

Я посмотрела в темное окно кухни. Где-то там, в своем холодном замке, спал его отец, не подозревая, что на его сына объявлена охота. А я… я была здесь. В чужом доме. С мешочком золота и туманными планами на будущее. И знала, что следующая битва будет последней. И проиграть в ней я не имела права. Потому что ставка была слишком высока.

— Лаврентий, — сказала я тихо, и мой голос звенел, как натянутая до предела струна. — Передай всем своим агентам. Всем, до единого. Нам нужна информация. Все о Дафне. Чего она боится. Какие у нее слабости. Каждый ритуал, который она проводила. Каждое заклинание, которое она знает. Откуда у нее силы. На чем основано ее могущество. Нам нужно ее досье. Полное. Подробное. С указанием всех уязвимых мест.

Еж молча кивнул. Он все понял. Игры кончились. Начиналась война.

Я снова повернулась к тесту. Но теперь мои руки двигались иначе. В каждом движении была цель. В каждом нажиме — решимость. Я месила не булочки. Я месила свою волю. Свою защиту. Свой щит. Я больше не была пекарем, который случайно вляпался в неприятности. Я была волчицей, защищающей своего волчонка. И горе той ведьме, что встанет у меня на пути.

Потому что теперь я знала: драться мне придется не только за свою жизнь, но и за жизнь того, кто еще даже не появился на свет. И это делало меня в десять раз опаснее любой ведьмы.

Глава 14

День открытия моей новой пекарни был солнечным. Слишком солнечным. Бессовестно, издевательски ясным, словно природа решила устроить яркую декорацию для моей возможной казни. Ни единого облачка на безупречно голубом небе, ни малейшего намека на дождь, который мог бы остудить накаленную атмосферу. Даже ветерок был теплым и ласковым, донося запахи цветущих садов и свежескошенной травы.

Я не спала всю ночь. Совсем. Не потому, что волновалась — хотя волнение, конечно, присутствовало. А потому, что создавала его. Мой шедевр. Мой ультиматум. Торт «Вспомни все» — кулинарное оружие, которое должно было положить конец этой затянувшейся игре в кошки-мышки.

Работала я при свете свечей, пока весь дом мисс Абигейл спал. Каждое движение было выверенным, каждый ингредиент — выбранным с особой тщательностью. В основе торта лежал корень лунной фиалки — редчайшее растение, которое цветет только в полнолуние и обладает свойством прояснять затуманенный разум. Лаврентий раздобыл его через свою сеть агентов, и это стоило нам половины золота Стюарта. Но результат того стоил.

Я растерла корень в мельчайшую пыль на специальной каменной ступке, которую мне одолжила мисс Абигейл — семейная реликвия, передававшаяся из поколения в поколение. С каждым движением пестика я вкладывала в пыль свою волю, свою решимость, свою любовь к тому, кто забыл о моем существовании.

Бисквит получился нежнейший — воздушный, как облако, но при этом достаточно плотный, чтобы выдержать вес многослойной конструкции. Я добавила в тесто не только перетертый корень, но и щепотку корицы с далеких островов, ваниль из стручков, которые Роб специально заказал в столице, и мед, собранный с лугов, где когда-то мы с Алессандро… где когда-то гуляли двое влюбленных.

Коржи я пропитала сиропом из слез единорога — шутка, конечно, просто очень чистой родниковой водой из источника, что бил у подножия Грунины горы, но вода эта действительно обладала особыми свойствами. И слезами — на этот раз моими собственными. Я плакала над каждым коржом, и слезы эти были не горькими, а странно светлыми. Слезами надежды, а не отчаяния.

Крем я сделала из взбитых сливок и надежды — во всяком случае, так мне казалось. Сливки были такие густые и белоснежные, что казались облаками, а в процессе взбивания я шептала заклинания — не магические, просто слова любви и памяти. «Помни меня. Помни нас. Помни, как мы смеялись. Помни, как ты целовал мои руки. Помни нашего сына.»

А сверху украсила торт ягодами дикой ежевики — темными, терпкими, с легкой кислинкой, как вкус его поцелуев в те моменты, когда он пытался сдержать свои чувства. Каждая ягодка была идеальной, без единого изъяна, и располагались они на торте в виде сложного узора — древнего символа памяти и возрождения.

Когда торт был готов, я накрыла его стеклянным колпаком и поставила в центр моей новой, сияющей чистотой пекарни. Он стоял там, как алтарь в храме, притягивая взгляды и источая тонкий, почти неуловимый аромат. Моя прелесть. Моя бомба замедленного действия. Мое последнее оружие в войне за любовь.

— Выглядит… опасно, — прошептал Лаврентий, подкравшись к торту и с благоговением обнюхивая его. Его маленький носик дрожал от напряжения. — От него пахнет грозой и правдой. И чем-то еще… чем-то очень старым и очень мощным.