Кармен Луна – Беременна, но (не) от тебя дракон! (страница 25)

— К лорду! К лорду! — подхватила толпа.

Я горько усмехнулась, слушая эти призывы. К лорду. К тому самому лорду, который вчера вечером сам обвинял меня в этом пожаре, глядя на меня с такой болью и разочарованием, что мое сердце готово было разорваться. К тому, кто не мог подойти ко мне из-за своего проклятого статуса и еще более проклятого проклятия. Милые, наивные люди. Они не понимали, что творится в замке, какие там интриги и какая опасная игра разворачивается.

Предложений о помощи было действительно много, и это грело душу, несмотря на все обстоятельства. Кто-то предлагал временно пожить в сарае — и неважно, что там уже зимовали три козы и курица. Кто-то великодушно соглашался выделить мне угол в комнате с семью детьми — «дети потеснятся, ничего страшного». Мисс Элизабет, местная швея, предложила мне работу — штопать чулки за гроши, но все же хоть какой-то заработок.

Я была искренне тронута этими предложениями. В такие моменты понимаешь, что человечность еще не исчезла из мира, что есть люди, готовые поделиться последним с тем, кто попал в беду. Но гордость… эта проклятая, дурацкая гордость не позволяла мне принять их помощь. Стать обузой. Жить на милостыню. Спать в чужих сараях и есть объедки с барского стола. Нет. Уж лучше под открытым небом. По крайней мере, так я сохраню остатки собственного достоинства.

Лаврентий, конечно, пытался втолковать мне, что гордость — это роскошь, которую беременная бездомная женщина позволить себе не может, но я упорно качала головой. Где-то в глубине души я понимала, что он прав, но согласиться на это было выше моих сил.

И тут, когда я уже была готова окончательно погрузиться в пучину саможалости и начать серьезно размышлять о ночевке под звездами, к пепелищу подъехал скромный, но добротный экипаж. Черная карета без гербов и прочих отличительных знаков, запряженная парой гнедых лошадей. Из нее вышел Роб. Мой верный, мой надежный Роб.

Вид у него был такой, словно он не спал всю ночь. Его обычно безупречный костюм был помят, волосы растрепаны, а лицо серым от усталости. Под глазами залегли глубокие тени, а руки слегка дрожали. Он больше не играл в бесстрастного управляющего, который держит эмоции под железным контролем. Он был просто человеком, который пришел на помощь другу и боялся, что опоздал.

Его взгляд скользнул по руинам, задержался на обгоревшей печи, на почерневших стенах, на жалких остатках моей мебели, и я увидела, как у него дернулся желвак на скуле.

— Мэри, — выдохнул он, глядя на руины с таким выражением, словно видел поле битвы. — Боже мой… Я так и знал, что она на это решится. Я предупреждал его светлость, что она способна на крайние меры, но он… он не хотел слушать.

— Роб, — я с трудом поднялась ему навстречу, цепляясь за корень Груни. Ноги все еще были ватными, а в голове кружилось. — Спасибо, что приехали. Я… я не знала, к кому еще обратиться.

— Вы и не должны были ни к кому обращаться, — резко сказал он и тут же смягчил тон. — Простите. Я не на вас сержусь. Я в ярости от собственного бессилия. Я знал, что это произойдет, но ничего не смог сделать, чтобы предотвратить.

Он подошел ближе и взял меня под локоть. Его рука была твердой и уверенной, и от этого прикосновения мне стало немного легче. Рядом с Робом всегда чувствовалась надежность, ощущение того, что проблемы можно решить, если подойти к ним с умом.

— Я не просто приехал, — продолжил он, помогая мне сесть обратно на корень. — Я приехал вас забрать. Вы не останетесь на улице. Ни в коем случае. И не смейте мне возражать.

— Но мне некуда идти… — начала я, и голос предательски дрогнул. — У меня нет ни дома, ни денег, ни…

— Есть куда, — твердо перебил он. — И я уже все устроил. Моя тетушка, мисс Абигейл Честертон, живет на другом конце города, в районе, который местные называют Тихой заводью. Она дама в летах, с острым языком и очень определенными взглядами на жизнь, но с золотым сердцем. И у нее огромный дом — старый особняк, в котором она живет одна с парой слуг. И, что самое главное, — он понизил голос, словно делился государственной тайной, — у нее превосходная, большая кухня с отличной печью. Современной, с регулируемой тягой и равномерным нагревом. Я уже все ей рассказал. Она ждет вас.

Я замерла, переваривая эту информацию. Жить у тетушки дворецкого? Я, которая почти построила свой бизнес, которая была на пути к независимости?

— Я не могу… — начала я, чувствуя, как в груди поднимается привычная волна упрямства. — Я не хочу быть нахлебницей… Я не хочу, чтобы на меня смотрели как на объект благотворительности…

— Оля! — раздался из-за пазухи возмущенный писк Лаврентия. Он высунул мордочку и уставился на меня с таким выражением, словно я говорила полную чушь. — Кончай страдать аристократической гордыней! Ты беременна! На шестом месяце! Нам нужна крыша над головой, горячая еда и безопасное место для сна! А ты о статусе думаешь! Хватай предложение обеими руками, пока дают!

Роб сделал вид, что не слышит моего говорящего ежа, но по легкому дрожанию уголков его рта я поняла, что он все прекрасно слышал и даже согласен с Лаврентием.

— Это не милостыня, Мэри, — мягко, но настойчиво сказал он. — Это помощь друга. И… — он замялся, явно не уверенный, стоит ли говорить дальше, — и приказ его светлости.

— Что⁈ — я аж поперхнулась воздухом. — Какой еще приказ?

— Негласный приказ, — поспешно поправился Роб, заметив мое возмущение. — Официально никаких приказов не было. Когда он сегодня утром узнал о пожаре… — Роб помолчал, подбирая слова. — Я работаю у ди Монтефиоре уже пятнадцать лет. Я видел его в разных состояниях. Я видел его гнев, его ярость, его отчаяние. Но сегодня… я никогда не видел его таким. Он не рычал, не кричал, не швырял вещи, как обычно делает, когда выходит из себя. Он стал тихим. Страшно тихим. Он просто сел за стол, положил голову на руки и сказал мне: «Найди ее. Сделай так, чтобы она и ребенок были в безопасности». А потом добавил: «И чтобы я не знал, где именно».

Мое сердце сделало болезненный кульбит, а в груди разлилось странное, сладкое тепло. Значит, он все-таки… волнуется. Думает обо мне. О нашем ребенке. Но его проклятая гордость, или проклятие, или что там еще не позволяет ему показать это открыто.

— Хорошо, — сдалась я, чувствуя, как последние остатки сопротивления покидают меня. — Я поеду. Но это временно. Пока не найду способ встать на ноги.

— Конечно, — кивнул Роб, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение. — Временно.

Дом мисс Абигейл оказался настоящим оазисом покоя после всех пережитых потрясений. Двухэтажный особняк из красного кирпича, уютный, увитый плющом, с маленьким, но ухоженным садом, где росли розы и лаванда. Окна сверкали чистотой, а из трубы поднимался тонкий дымок — признак того, что в доме топят камины и готовят обед.

А сама мисс Абигейл… она была великолепна. Сухонькая старушка ростом чуть выше моего плеча, но с такой прямой спиной и властной походкой, что казалась намного выше. Седые волосы были аккуратно убраны в строгий пучок, но из него выбивались озорные завитки. А глаза… у нее были такие живые и лукавые серые глаза, что было ясно — эта леди даст фору любой молодой кокетке в вопросах обаяния и остроумия.

Она встретила нас на пороге, окинула меня взглядом с ног до головы, уделив особое внимание моему округлившемуся животу, и произнесла вместо приветствия:

— Так, значит, это ты та самая девчонка, что умудрилась влюбить в себя обоих братьев ди Монтефиоре и поджечь задницу их невестке? Ну-ну, интересно. И дракончик на борту, я вижу. На каком месяце?

— Я… не поджигала… — пролепетала я, краснея от смущения.

— Я не про пекарню, милочка, а про задницу, — весело хмыкнула она, и ее глаза засверкали от удовольствия. — Альбина небось сейчас места себе не находит от злости. Прекрасно! Вижу, характер есть. И дракончик на борту. Хорошо. Люблю людей с характером. Проходи, располагайся как дома. Кухня налево, коридором. Печь я уже растопила. Племянник сказал, ты любишь работать, когда нервничаешь. Правильно делаешь — руки заняты, голова успокаивается.

Я была покорена. Окончательно и бесповоротно. Эта удивительная женщина за пять минут сумела заставить меня почувствовать себя не нищей попрошайкой, а желанным гостем.

Дом внутри оказался еще уютнее, чем снаружи. Старинная мебель, семейные портреты на стенах, ковры с затейливыми узорами. Но главным сокровищем действительно была кухня. Большая, светлая, с высокими потолками и огромными окнами. А печь… о, это была печь моей мечты! Современная, чугунная, с множеством регулировок и равномерным нагревом. Рядом с ней мои руины казались жалкой самоделкой.

К вечеру, когда я, отмытая, накормленная и одетая в чистое платье (мисс Абигейл, оказывается, в молодости была примерно моего размера), сидела на новой кухне и пыталась привыкнуть к мысли, что это теперь мой временный дом, меня навестил еще один гость.

Стюарт появился бесшумно, как тень, — он вообще имел привычку материализоваться из ниоткуда. И вид у него был такой мрачный, что я сразу поняла — он все знает. И он в ярости. Холодной, тихой ярости, которая была во много раз страшнее любых криков.

— Я убью ее, — тихо, без всякого выражения сказал он, глядя на мои руки, все еще исцарапанные и в саже, несмотря на тщательное мытье. — Я клянусь всеми святыми, я убью эту тварь. Медленно и болезненно.