Кармен Луна – Беременна, но (не) от тебя дракон! (страница 14)

— Только почему же тогда на душе так тоскливо? — прошептала я, отбивая тесто о стол, вымешивая из него пузырьки воздуха, а из себя — остатки сомнений. — Почему так хочется верить, что тот, настоящий Алессандро, который смотрел на меня в саду, всё ещё там, заперт в этой ледяной темнице?

Я оставила тесто подходить под влажным полотенцем, а сама села у окна, глядя в густую темноту. Город спал. Лишь изредка по улицам проходили запоздалые прохожие, их шаги гулко отдавались от каменных стен.

Часы на городской башне пробили полночь. Потом час ночи. Потом два. В печи потрескивали дрова, распространяя по кухне умиротворяющее тепло. Я поставила хлеб выпекаться, и вскоре пекарня наполнилась тем божественным ароматом, который всегда действовал на меня лучше любого лекарства — запахом свежего хлеба.

Я достала буханку — румяную, с хрустящей золотистой корочкой — и отломила ещё тёплую горбушку. И вдруг почувствовала — я не одна.

Шестое чувство. Инстинкт выживания. Не знаю, как это назвать, но волоски на затылке встали дыбом, а по спине пробежал холодок предчувствия. Я замерла, превратившись в слух. Полная тишина. Только потрескивание углей в печи да мерный тик-так часов на стене.

И всё-таки…

Я медленно повернулась к входной двери, сжимая в руке кусок хлеба, как талисман. И увидела его.

Он стоял в дверном проёме, словно материализовавшись из ночной тьмы. Не как лорд. Не как гордый дракон. Как тень. Как призрак. Как сломленный человек.

Растрепанный, в той же белой рубашке, расстёгнутой у ворота, только теперь она была ещё и помятой, с пятнами — то ли от вина, то ли от слёз. В руке он сжимал пустую бутылку из-под дорогого вина, держал её, как утопающий спасательный круг. А в золотых глазах плескалась такая вселенская тоска, такое отчаяние, что у меня мгновенно защемило сердце.

— Что вы здесь делаете? — прошептала я, инстинктивно прижимая к груди ещё тёплую буханку хлеба, как щит. — Как вы меня нашли?

— Не знаю, — хрипло ответил он, и его голос звучал так, будто он не говорил целый день. — Просто шёл. Ноги сами принесли. Они знали дорогу лучше меня.

Он сделал шаг внутрь, и я инстинктивно отступила. Он выглядел опасно. Непредсказуемо. Как дикий зверь, который сам не понимает своих намерений — бросится он на тебя или упадёт в ноги.

— Уходите, — сказала я так твёрдо, как только смогла, хотя голос предательски дрожал. — Вам здесь не рады. Совсем не рады.

— Знаю, — он сделал ещё один неуверенный шаг, и я заметила, что он слегка покачивается. — Но я не могу уйти. Этот запах… твой хлеб… он единственный, кто заглушает… шум.

— Какой шум? — не поняла я, нахмурившись.

— В голове, — он потёр виски свободной рукой, и я увидела, как дрожат его пальцы. — Постоянный, мучительный шум. Тысяча голосов говорят одновременно. Голос Альбины, который без конца твердит, что я её люблю, что она — моя судьба. Голос покойного отца, который требует исполнять долг рода любой ценой. Голоса слуг, которые шепчут о моих обязанностях. И под всем этим какофонией — постоянный, тихий, надрывный шёпот, который говорит мне, что всё это ложь. Что я в ловушке. Что меня обманывают.

Он остановился в паре метров от меня, тяжело дыша, вглядываясь в моё лицо горящими глазами.

— А когда я чувствую запах твоей выпечки… — голос его стал тише, почти шёпотом, — шум стихает. Остается только тишина. Blessed silence. Благословенная тишина, в которой я почти могу вспомнить, кто я такой на самом деле.

Он поставил бутылку на пол и выпрямился, глядя на меня с такой отчаянной мольбой, что у меня перехватило дыхание.

— Я пришёл извиниться, — с трудом выдавил он. — За сегодня. В библиотеке. Я не должен был… я не хотел… то есть, хотел, но…

— Но сделали, — холодно напомнила я, хотя сердце болезненно сжалось при виде его страданий. — И не только поцеловали. Ещё и выгнали, как заразную.

— Да. Сделал. — Он закрыл глаза, как будто вспоминая что-то болезненное. — Потому что я не контролирую себя рядом с тобой, Мэри. Ты… ты как противоядие от того яда, которым меня пичкают. И как самый сильный яд одновременно. Ты ломаешь то, что они со мной сделали. И от этого мне становится ещё хуже, ещё больнее.

Он говорил рвано, с трудом подбирая слова, как человек, который заново учится говорить правду.

— Кто «они»? — осторожно спросила я, делая крошечный шаг вперёд. — Кто вас так мучает?

— Не знаю, — он беспомощно покачал головой. — Всё как в густом тумане. Помню обрывки… подготовка к свадьбе с Альбиной… решение, которое я вроде бы принял сам, но не помню когда и почему… А потом появилась ты. И туман начал рассеиваться по краям. И от этого… от этого так больно, что хочется выть.

Он замолчал, тяжело дыша, стараясь взять себя в руки. А потом его взгляд медленно опустился на мой живот. Он замер, как статуя.

— Ребёнок… — прошептал он, и в его голосе была такая нежность, такое благоговение, что у меня перехватило дыхание.

Он медленно, как во сне, протянул руку. Его пальцы, горячие, как раскалённые угли, замерли в миллиметре от моего живота. Он не касался — просто держал ладонь над округлостью, как будто боялся спугнуть что-то хрупкое и драгоценное.

— Мэри, — его шёпот был едва слышен, полон отчаянной мольбы. — Умоляю тебя, скажи мне правду. Эта ночь… четыре месяца назад… в гостевом крыле замка… Я… я помню только обрывки. Шёлк твоего голубого платья. Запах твоих волос — ванилью и розами. Лунный свет, который падал на твоё лицо. И… и боль. Не моя — твоя. Твою боль, твои слёзы, твой страх. Скажи мне правду… это был я? Я сделал тебе больно?

Моё сердце остановилось, а потом заколотилось с удвоенной силой. Он помнит что-то! Какие-то обрывки той ночи, когда… когда настоящая Мэри…

Но я не помню. Я не была там. Это была другая девушка, в чьём теле я теперь живу. И всё же… всё же что-то глубоко внутри, какое-то смутное эхо чужих чувств откликается на его слова. Будто сердце помнит то, что забыл разум.

— Я… — начала я и осеклась. Что я могу ему сказать? Что я не помню, потому что это была не я? Что я понятия не имею, его ли это ребёнок, хотя каждая клеточка моего тела кричит, что да? — Я не знаю, — честно прошептала я, и слёзы хлынули из глаз. — Я помню так мало… как будто всё было во сне. Но… но вы не делали мне больно. Это я знаю точно.

В этот момент его лицо исказилось от внезапного, мучительного спазма. Он отшатнулся, схватившись обеими руками за голову, словно пытаясь удержать череп от раскалывания.

— А-а-а-а-а! — он зарычал, но это был не рёв гнева или ярости. Это был рёв нечеловеческой боли, вырывавшийся из самых глубин души.

— Алессандро! — я инстинктивно шагнула к нему, протягивая руки. — Что с вами?

— Не подходи! — крикнул он, и в его голосе прорезались нотки паники. — Не… не подходи ко мне!

Когда он поднял голову, его глаза снова стали холодными и чужими. Золотое тепло исчезло, как будто его никогда и не было. Проблеск настоящего Алессандро испарился. Тёплый, растерянный, мучающийся человек исчез. На его месте снова стоял ледяной, непреступный лорд ди Монтефиоре.

— Что за чушь я несу? — ледяным тоном процедил он, выпрямившись и глядя на меня с прежним презрением. — Какая ещё ночь? Какой ребёнок? Ты, видимо, решила воспользоваться моим… временным помрачением рассудка, маленькая ведьма? Решила приписать мне своего бастарда, заставить поверить в свои лживые сказки?

Это было как удар ножом под рёбра. Как ведро ледяной воды после обжигающего огня. Унизительно. Больно. Несправедливо до крика.

— Вон, — прошипела я, чувствуя, как ненависть затапливает меня с головой, тёмная и горячая. — Убирайтесь. Вон. Из. Моего. Дома. Немедленно.

— С превеликим удовольствием, — бросил он с той самой презрительной усмешкой, которая всегда доводила меня до белого каления.

Он подобрал бутылку с пола, развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжала вся посуда на полках, а со стен посыпалась штукатурка.

Я осталась стоять посреди кухни, дрожа всем телом от бессильной ярости и боли. Уничтоженная. Растоптанная. Но одновременно… просветлённая.

— Что… что это было? — прошептал высунувшийся из своей корзинки Лаврентий, весь взъерошенный от страха.

— Это были чары, дитя моё, — ответила за меня Груня, и её голос звучал печально, но твёрдо. — Тёмные, очень сильные чары. Как только он подобрался слишком близко к правде, они ударили снова, защищая себя. Проклятие не хочет быть разоблачённым.

Я медленно опустилась на пол прямо где стояла, обняв свой живот. Внутри что-то шевельнулось — малыш, видимо, тоже испугался громких голосов.

— Тише, маленький, — прошептала я. — Всё хорошо. Папа не виноват. Он просто… болеет. Но мы его вылечим. Обязательно вылечим.

— Лаврентий, — сказала я тихо, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Голос мой был спокоен — страшным, ледяным спокойствием решимости. — Груня.

— Да, Оля? — одновременно отозвались мои друзья.

— План кардинально меняется. Операция «Медовая Месть» окончательно и бесповоротно отменяется.

— А какая теперь будет? — осторожно спросил ёж.

Я поднялась с пола, отряхнула юбку и посмотрела в окно, в ту сторону, где за холмами возвышался замок ди Монтефиоре. И в моих глазах, я знала, больше не было ни слёз, ни страха, ни сомнений. Только сталь. Твёрдая, холодная сталь решимости.