Кармен Луна – Беременна, но (не) от тебя дракон! (страница 13)

Огонь очищения! Пекутся коржи моментально! 3–5 минут при 180°C до красивого, румяно-карамельного цвета. Пока один печется, раскатываем следующий. Это конвейер! Работаем быстро! Обрезки тоже выпекаем — они пойдут на обсыпку.

Крем, что лечит души. Пока коржи остывают, делаем крем. Тут все просто, как правда, которую так боятся наши враги. Холодную, жирную сметану взбиваем миксером с сахарной пудрой и ванилью. Взбиваем до пышности, но без фанатизма, чтобы не получилось масло. В конце можно добавить тот самый «секретный ингредиент».

Сборка артефакта. Щедро. Нет, не так. ЩЕДРО! 🤑 Промазываем каждый корж кремом. Не жалейте! Коржи должны в нем буквально утонуть, пропитаться, напитаться этой нежностью. Бока тоже обмазываем. Оставшиеся обрезки измельчаем в крошку (скалкой или блендером) и обсыпаем ими торт со всех сторон.

Часть 4: «Заклинание Подачи» (Финал)

Теперь самое сложное. Торт нужно убрать в холодильник. МИНИМУМ на 6–8 часов. А лучше — на всю ночь. 😴 Он должен пропитаться. Настояться. Вся магия должна соединиться воедино.

Подавать с загадочной улыбкой, легкой грустью во взгляде и фразой: «Это не просто торт. Это — с душой» . Эффект гарантирую. Проверено на драконах. 😉

Приятного аппетита и удачной охоты! Ваша Мэри.

Глава 7

Я не бежала из замка. Я телепортировалась на чистой, неразбавленной ярости, которая несла меня вперёд, словно ураганный ветер. Кажется, я даже не касалась земли. Мои ноги несли меня прочь от этих серых, мрачных стен, от запаха старых книг и его парфюма — тёплого, мужского аромата с нотками сандала и кожи, который теперь намертво впечатался в мою память. Несли прочь от унизительной, сводящей с ума нежности его губ, которая так не вязалась с его холодными словами и презрительными взглядами.

Влетев в свою пекарню, я захлопнула дверь с такой силой, что с потолка посыпалась старая штукатурка, а Лаврентий, мирно медитировавший в углу на своей любимой подушечке, подскочил на месте и ощетинился всеми иголками разом.

— Так, всё, — выдохнула я, рухнув на стул и обхватив голову руками. Сердце колотилось так громко, что я была уверена — его слышно на соседней улице. — Хватит. С меня хватит этого безумия.

Губы горели. Но горело не только от его поцелуя — от той отчаянной, голодной страсти, с которой он прижимал меня к книжным полкам. Горело от стыда. От злости на себя. От унизительного осознания собственной слабости.

Как я могла? Как я, взрослая, опытная женщина, пережившая смерть, попадание в чужое тело и изгнание, могла повестись на этот животный магнетизм? Ответить на поцелуй мужчины, который меня предал, унизил, вышвырнул из дома, как ненужную вещь? Который обвинил меня в распутстве и обесчестил перед всем светом?

— Докладывай обстановку, командир! — Лаврентий уже был на столе, деловито расхаживая взад-вперёд, как генерал на военном совете. — Судя по твоему виду и звуку, с которым ты хлопнула дверью, тактическое наступление с помощью торта «Забытый поцелуй» перешло в фазу несанкционированного рукопашного боя. Противник понёс потери? Или это мы отступили с поля битвы?

— Потери понесла моя гордость! — взвыла я, вскакивая со стула и начиная нервно метаться по кухне. — Моё самоуважение! Мои остатки здравого смысла! Он… он поцеловал меня, этот самодовольный ублюдок, а я… Лаврентий, я ответила! Я ответила этому тирану! Этому напыщенному ящеру с амнезией!

— Хм, — ёж задумчиво почесал нос лапкой, принимая позу мыслителя. — Манёвр «Ответный поцелуй», конечно, рискованный с тактической точки зрения. Но, возможно, стратегически эффективный? Противник дезориентирован? Деморализован? Потерял боеспособность?

— Он в ярости! — я швырнула кухонное полотенце на стол. — Он выгнал меня! Буквально вытолкал за дверь! Он рычал, как раненый грифон! И смотрел на меня так, будто я… будто я…

Я не могла закончить фразу. Потому что в его взгляде в тот последний момент было что-то такое, от чего у меня до сих пор холодело внутри. Не просто гнев. Не просто презрение. А какой-то ужас. Как будто он увидел во мне монстра.

— Дитя моё, — раздался из-за окна мудрый, шелестящий голос Груни, и её ветви легонько постучали в стекло. — Он рычал не от злости. Он рычал от боли. Его драконья сущность, его истинная душа — они узнали тебя. Они тянутся к тебе, как цветок к солнцу. А проклятие, тёмный морок, что сидит в его разуме, словно ядовитый паук, пытается тебя оттолкнуть, отторгнуть. Чем ближе ты к нему, тем сильнее его внутренняя война. То, что ты видела сегодня — это была не просто страсть. Это была настоящая битва за его душу. И ты в ней — главное оружие.

— Прекрасное оружие! — фыркнула я, плюхнувшись обратно на стул. — Которое сначала целуют до полной потери сознания, а потом вышвыривают за дверь, как надоевшую игрушку! Нет! Всё! Хватит! Операция «Медовая месть» официально закрыта! Я больше не буду играть в эти унизительные игры. Я больше не поставлю ему ни крошки. Пусть сидит в своём замке со своей блондинистой ведьмой и ест свои золотые тарелки! Мне всё равно!

Я была героиней. Я была несгибаемой скалой. Я была кремень, который не сломает никакая буря. Ровно пять минут.

А потом я разревелась.

Горько, навзрыд, как маленькая девочка, у которой отняли не просто любимую куклу, а саму веру в справедливость мира. Слёзы лились и лились, как будто внутри прорвалась плотина, которую я строила с момента изгнания. Потому что этот поцелуй, каким бы он ни был — нежным или грубым, настоящим или притворным — разбудил во мне ту самую глупую, наивную женщину, которая всё ещё верила в сказки. Которая всё ещё надеялась на чудо.

И эта женщина, к моему ужасу и стыду, хотела вернуться обратно в ту библиотеку и продолжить этот безумный, запретный танец. Хотела снова почувствовать тепло его рук, услышать его хриплый шёпот, увидеть в его глазах не холод, а огонь.

Лаврентий молча подкатил ко мне самое красивое яблоко из корзины — красно-жёлтое, пахнущее осенью и солнцем. Груня уронила к моим ногам через открытое окно самый душистый свой цветок — маленький, белый, простенький, но от него исходил аромат надежды.

Они не утешали пустыми словами. Они просто были рядом. И это было именно то, что мне нужно.

Ночь опустилась на город тяжёлой, удушающей пеленой. Беззвездная, душная, она давила на грудь и не давала дышать полной грудью. Воздух был плотный, как кисель, пропитанный запахами — дымом из печей, речной сыростью, чем-то тревожным и неопределённым.

Я не могла спать. Образ Алессандро стоял перед глазами, как наваждение. Его горящие золотые глаза в тот момент, когда он прижимал меня к полкам. Его губы — мягкие, но требовательные. Его руки, которые гладили мои волосы с такой нежностью, будто я была из тончайшего фарфора. И его отчаянный шёпот: «Что ты со мной делаешь?»

А потом — мгновенное превращение. Холод в глазах. Презрение в голосе. Ненависть, от которой в воздухе буквально искрило.

Ворочаться в кровати было бессмысленно и мучительно. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я снова оказывалась в той библиотеке, снова чувствовала его прикосновения, снова переживала это унизительное изгнание.

Когда нервы на пределе, когда мысли крутятся в голове, как белки в колесе, есть только одно проверенное лекарство — работа. Физическая, осмысленная работа руками.

Я спустилась в свою кухню, зажгла свечи и лампы. Здесь было тихо и спокойно. Здесь пахло корицей, ванилью и мёдом. Здесь я была хозяйкой, здесь я контролировала происходящее. Здесь никто не мог меня унизить или прогнать.

Я достала большую дежу и начала замешивать тесто. Не для продажи. Не для клиентов. Для себя. Самое простое, хлебное тесто, которое знала наизусть. Мука, вода, закваска, соль. Никаких изысков. Никакой магии. Просто честная работа.

Я месила тесто, и это был мой способ думать, мой способ приводить мысли в порядок. Ритмичные движения рук успокаивали, как молитва. Я вкладывала в него всё, что творилось у меня в душе. Свою злость на него — за то, что он такой упрямый и слепой. Свою жалость к нему — за то, что кто-то украл у него память и свободу воли. Свой страх за будущее — наше общее, неопределённое будущее. Свою безграничную нежность к ребёнку, который мирно спал у меня под сердцем, не подозревая о том хаосе, который творится в мире взрослых.

— Ну что, комочек? — шептала я тесту, как живому существу. — И что нам с ним делать? С этим проклятым, гордым драконом? Оставить его наедине с его проблемами? Пусть сам выпутывается из чужих чар? Он же сильный, он же всемогущий лорд — справится как-нибудь. Наверное.

Тесто под моими руками становилось гладким, эластичным, живым. Оно дышало, поднималось, отвечало на мои прикосновения.

— А мы с тобой проживём и без него, — продолжала я свой монолог. — Откроем самую лучшую пекарню в мире. Будем богатыми, независимыми, счастливыми. И никогда больше не будем плакать из-за мужчин с золотыми глазами и ледяными сердцами. Хороший план, да?

Но даже произнося эти слова, я чувствовала их фальшь. Потому что где-то глубоко внутри, в самой потаённой части души, жила уверенность — я не смогу его бросить. Не смогу отвернуться и забыть. Потому что он — отец моего ребёнка. Потому что в те редкие моменты, когда с его глаз спадает пелена заклятия, я вижу в них такую боль, такую потерянность, что сердце разрывается на части.