Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 96)

Единственное, что портило те дни, что я не мог называть ее мамой или даже матерью. С тех пор, как меня увезли во Флоренцию, слово это стало для меня запретным. Я должен был обращаться к ней только по имени, поскольку окружающие считали Катерину не более чем моей кормилицей.

Вот почему я принялся расспрашивать ее о прошлом. Сама она говорила о нем редко, как будто малейшее воспоминание снова причинило бы ей боль. В моей семье эту историю тоже не желали пересказывать: возможно, она попросту никого особенно не интересовала. До некоторого момента я знал о Катерине лишь то, что она – моя мать, хотя произнести вслух не мог и этого. Столь очевидный отказ поделиться знанием, определявшим также и смутность моего собственного происхождения, омрачало мне детство и юность, подпитывая самые нелепые слухи о ней и о моем рождении, которые я весьма болезненно воспринимал и ребенком, и уже подростком, и в Винчи, и во Флоренции, – что она была рабыней, шлюхой, замужней женщиной, соблазнившей молодого нотариуса, а заодно, вероятно, и старика Антонио; что я – ублюдок, сын рабыни, а кое для кого и вовсе порождение греха, возможно, кровосмешения, нечестивый сын самого дьявола.

Но кем же была Катерина на самом деле? Откуда явилась? Через какие страдания и мучения ей пришлось пройти, какой невероятный путь проделать, чтобы жизнь ее пересеклась с жизнью одного юного провинциала, породив меня, а затем пустила корни на землях Кампо-Дзеппи? Впрочем, ей тоже непросто было об этом говорить. И не только потому, что ужасные события, пережитые ею, вообще тяжело вспоминать, но и потому, что со временем многие из них стали слишком отдаленными, размылись, а то и вовсе стерлись из памяти, а кое-что она попыталась забыть сама, чтобы двигаться дальше, чтобы выжить.

О своей жизни она говорила так странно, так необычно, что рассказ этот казался мне, особенно поначалу, чем-то вроде мифа, древней сказки. Совершенно незнакомая с нашей культурой, нашей историей и географией, она пыталась описать места, где родилась, выдумывая самые невероятные иносказания: земля на краю света, нетронутое царство природы, долины, поросшие непроходимыми девственными лесами, плато, из конца в конец продуваемые ледяными ветрами, высочайшая гора мира, покрытая вечными снегами, настолько высокая, что ее тень простирается на сотни миль, а ледяная вершина, уходящая за облака, продолжает сиять отраженным светом солнца, подобно комете, даже когда все вокруг окутано ночной тьмой.

Тамошний народ, дикий, древний, возможно, древнейший на земле, восходящий еще к эпохе гигантов и Всемирного потопа, один из тех, о ком даже нет упоминаний в летописях, поскольку они гораздо старше любой письменности; народ молчаливых, гордых и свирепых воинов, где даже женщины носят доспехи, скачут быстрее ветра и сражаются в кровавых битвах. Она была одной из них: княжна, дочь вождя по имени Яков, убитого тогда же, когда схватили ее саму. Все, что у нее осталось от отца, – потертое серебряное колечко на безымянном пальце левой руки, под обручальным кольцом. Она получила его в подарок шестилетней девчонкой, это самое раннее воспоминание в ее жизни. Отца в своих детских мечтах она обожала, хотя по-настоящему так и не узнала – великий воин, он всегда был где-то далеко, сражаясь и убивая. На колечке греческими буквами написано ее имя. Греческого я не знаю, но более-менее могу разобрать: Aikaterine.

После пленения ее увезли в город под названием Тана, а оттуда, долгим морским путем, – в самое великолепное место, какое она когда-либо видела, настолько красивое, что невозможно поверить в само его существование, а может, это и был только сон, – в Константинополь, город золотых куполов, высящийся над местом, где море сужается, а берега почти сходятся друг с другом, но так никогда и не соприкасаются. С тех пор как она потеряла свободу, у Катерины сменилось несколько хозяев, передававших ее из рук в руки, словно вещь. И пусть приходится признать, что за время этого рабства что-то или кто-то, возможно, святая Екатерина, или Всемогущий Господь, или пророк Илия, хранили ее от всякого зла и избавляли почти от всех несчастий, обыкновенно случающихся с рабами, сам факт лишения свободы на протяжении многих лет причинял той, что родилась свободной как ветер, чудовищные, невыносимые страдания.

Всех хозяев она помнит прекрасно, сохранив в своей невероятной памяти их имена. О первом, впрочем, воспоминания у нее очень смутные, поскольку она и видела-то его лишь пару часов в одном из домов Таны: любопытный венецианец, искатель приключений, велевший какой-то странной женщине ее порасспросить. Дальнейшего она толком не знает, поскольку пришла в себя уже на корабле, которых тогда еще не видела и не понимала, что это такое и зачем нужно, так же как не видела бескрайней водной глади – моря. Корабля она поначалу боялась, считая деревянным чудовищем, поглотившим ее в свое чрево, зато новый хозяин был к ней добр, а путешествие оказалось необычайным и незабываемым. В Константинополе этот лигурийский пират, рыжий гигант по имени Термо, отвел ее к себе домой, к жене и дочерям, старшую из которых тоже звали Катериной, но после перепродал венецианскому купцу Якомо Бадоеру. На его складе Катерина повстречала русскую рабыню Марию, ставшую ей близкой подругой и названной сестрой. Затем, уже в Венеции, она была отдана новому хозяину, мессеру Донато, и тот позволил ей создавать чудесный златотканый шелк по собственным рисункам. А однажды ночью мессер Донато и вовсе спас Катерину, убив раба, пытавшегося ее изнасиловать. Вместе они бежали из Венеции, и теперь настал ее черед спасти Донато из вод великой реки и доставить его во Флоренцию. Здесь хозяин сменился в последний раз: Катерина стала рабыней монны Джиневры, со временем завладевшей и самим старым Донато, выйдя за него замуж.

На этом месте Катерина умолкает, не в силах рассказывать дальше. При взгляде на меня ее глаза, не знающие слез, странно блестят. Я могу только догадываться, с чем это связано: пришел черед поговорить о том времени, когда она встретила моего отца. Времени, когда родился я. Мне нет нужды ни о чем спрашивать. Не нужно подробностей. С Джиневрой и Донато я уже познакомился. И теперь абсолютно уверен в одном: отец очень ее любил. Быть может, не понимая, не расспрашивая, кто она и что испытала, какие чувства таятся в этом сердце; ничего не зная о ней и ее истории, кроме разве того, что она была черкесской рабыней. Он просто любил ее, движимый некой таинственной, несокрушимой силой, а после сделал все, чтобы я родился и мог жить с некоторым достоинством, а не сиротой среди прочих подкидышей. Увезя Катерину в Винчи, он уговорил монну Джиневру ее освободить. Вероятно, именно он и помог подыскать ей мужа, выдав замуж за Антонио.

Мне также известно, что имя, которое я ношу, которым меня крестили, не из тех, что в семействе да Винчи передаются по наследству. Это имя связано лишь с величайшим желанием моей матери, тогда носившей меня, – желанием снова обрести свободу. Этого чуда, этой милости испрашивали у святого Леонарда, лиможского отшельника, освободителя узников, помогающего женщинам разрешиться от бремени. Я родился у рабыни. Но уже через несколько месяцев, всего за пару дней до праздника моего святого, Катерина была освобождена. Мне приятно сознавать, что само мое имя, Леонардо, означает свободу, а свобода является высшим благом, которого я жажду не меньше моей матери. Свобода жить, думать, самовыражаться, общаться любыми средствами и на любом языке, путешествовать, познавать мир, воображать и мечтать, отдавать себя другим, любить. Без оков, без цепей, без границ.

Уже закончив «Благовещение» и отвезя его в Монтеоливето, я добавил одну деталь, поразившую и монахов, и моего отца, уже напуганного в свое время круглым щитом, где я в шутку изобразил жуткое чудовище. Тщетно они просили у меня объяснений. Им виделся приятный пейзаж, расстилающийся за невысокой стеной, – скажем, великолепный вид Флоренции, которым и в самом деле можно насладиться, поглядев через стену монастырского сада. Но что за причудливая картина возникла в самом центре композиции? Ничего подобного ни в одном «Благовещении» до сих пор не встречалось. Уже самый замысел мой был совершенно оригинальным: действие происходило на свежем воздухе, на природе, не ограничиваясь пределами комнаты или даже города. Так откуда же взялась эта высоченная, практически отвесная гора, полупрозрачная, теряющаяся в дымке, с вершиной, уходящей за облака? И что за диковинный портовый город раскинулся у ее подножия в окружении стен, маяков, больших и малых башен? А морской залив или эстуарий прорезающей эти земли реки, полный лодок, кораблей и галер, написанных мельчайшими мазками? Наконец один начитанный монах процитировал блаженного Августина: море, вне всякого сомнения, являет собою мир, а гора – фигуру Христа. Ну а город? Город, выходящий к морю, тоже часть мира, со всей своей суетой и мирскими искушениями он и впрямь прекрасно олицетворяет борьбу света и тени.

Я лишь молча улыбался: возможно, по-своему он тоже прав, почему нет? Красота любой работы в том, что она с каждым может говорить на его языке, а самое чудесное – ее способность становиться сразу тысячей разных произведений, она, как и я, тоже должна быть свободна, открыта, должна двигаться, меняться, не прикованная навечно к единственной идее или даже тому, что хотел сказать автор, который зачастую и сам этого не понимает. Более того, иной автор любит играть в игры, а те, кто трактует его работу, частенько забывают об этом фундаментальном элементе. Мне, например, ужасно забавно порой обмануть их, ввести в заблуждение, а потом слушать, как они спорят: на что же указывает этот направленный вверх палец? Какую тайну хранит эта улыбка? Какие загадочные астральные коды здесь скрыты? В глубине души я всегда оставался ребенком, игравшим с камушками, цветами и ящерицами. Я включал в свои работы неожиданные детали: драгоценный камень, редкий цветок, музыкальную партитуру, блюдо с ломтиками угря и дольками апельсина, причудливые узлы, подсмотренные у матери и свивающиеся в название моего родного городка, Винчи; детали, которым время от времени суждено быть скрытыми новым слоем краски, о чем известно одному лишь мне: вспоминаются, к примеру слоненок или церковь… Просто так, шутки ради. Быть может, однажды, сотни лет спустя после моей смерти, кто-нибудь их обнаружит, и игра начнется снова.