Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 98)

Должен признаться, в той постановке я, как обычно, слегка позабавился, смешав священное и мирское: образ Данаи, запертой в башне вероломным отцом Акрисием, походил у меня на образ святой Маргариты, мученицы, запертой в темнице и поглощенной драконом, которому она, впрочем, сотворив крестное знамение, вспарывает брюхо. Как видите, тема преследуемой, заключенной в тюрьму, закованной в цепи, замученной героини по-прежнему не давала мне покоя, и всякий раз это была она, Катерина. А мужчина, отец, Кинир или Акрисий, почему-то всегда представал персонажем отрицательным, от которого следовало бежать. Или убить, как поступает с Акрисием Персей.

Возможно, в глубине души я воображал, что мать моя зачала меня от бога, а не от скучного флорентийского нотариуса. И причина этих моих грез наяву – последний великий миф, миф о Леде, женщине, которой Юпитер овладел в образе лебедя, матери четырех детей, чудесным образом появившихся из двух огромных яиц: из одного – Диоскуры, Кастор и Поллукс, из другого – Елена и Клитемнестра. Миф о женщине, дающей новую жизнь, не зная боли и риска смерти в родах. Образ Леды у меня в голове по-прежнему дрожит, колеблется, меняя формы и положения: то она, опершись на одно колено, поднимается с земли, то величественно, словно древняя статуя, демонстрирует тело во всей его наготе – рука еще обнимает лебедя после акта любви, но нежный взгляд обращен уже к лежащим на земле среди разбитых скорлупок новорожденным детям. Должно быть, эту смену позы, от коленопреклоненной до стоящей во весь рост, как и образ встрепанной женской головки, подсказал мне Данте со своей блудницей Фаидой: «Косматая и гнусная паскуда, и то присядет, то опять вскокнет».

И вновь священное с мирским сливаются здесь воедино. Изначальная моя задумка, «Поднимающаяся Леда», куда более чувственна, почти эротична: женщина по окончании любовного акта высвобождается из объятий лебедя, и на лице ее, в подернутых поволокой глазах, чуть приоткрытых губах еще чувствуется последняя дрожь экстаза, пробегающая по телу до самых кончиков пальцев. Да, движение это я подсмотрел у древней мраморной статуи, «Купающейся Венеры», недавно найденной в Риме. Но никто, похоже, так и не понял, что сама идея позаимствована из моей любимой книги, прекрасного иллюстрированного издания Библии в переложении на народный язык.

В самом начале книги пророка Осии рядом с фигурой старца, указывающего на стены города и ворота с разводным мостом, изображена женщина в той же позе, что и моя Леда, только без лебедя: поднимаясь с колен, она оборачивается взять на руки ребенка, который тянется к ней, в то время как другой мальчик виснет на ней сзади, а девочка спешит к нему присоединиться. Каждый поймет, что это за женщина с пышной грудью в глубоком вырезе, с богатым ожерельем и роскошной прической. Она – блудница, шлюха, женщина, познавшая множество мужчин, как описывает ее слово пророка: «И сказал Господь Осии: иди, возьми себе жену блудницу и детей блуда; ибо сильно блудодействует земля сия, отступив от Господа». Плоды ее блуда да будут помилованы и станут истинными детьми Израиля вместо тех, что считали себя законными.

Где же мое место в этом видении Леды-блудницы? Может, я один из младенцев, едва вылупившихся из яиц? Нет, на сей раз я – лебедь. В своих грезах я сливаюсь с матерью, как сливался с ней, будучи в ее утробе. А еще мечтаю взлететь, чтобы она увидела мои огромные, широко раскрытые белые крылья над холмом у Лампореккьо, неподалеку от Винчи и Кампо-Дзеппи, носящим имя Чечери или Чечоли, что на нашем языке и значит «лебедь». Именно оттуда я однажды поднимусь в небо на своей летательной машине, повергнув в благоговейное изумление летописцев и покрыв вечной славой гнездо, где родился.

Величайшая тайна женского тела открывается в видении стоящей Леды. Мне недостаточно было изучить тела постных, застывших моделей из мастерских художников и скульпторов, что так нравились Боттичелли. Я отправился туда, где мог наблюдать женские тела в расцвете их сексуальности, в лупанарий Павии; я побывал там, где женщины страдают, в больнице Святой Катерины в Милане, у ворот Пустерла-деи-Фаббри, и невероятное лицо девушки по имени Джованнина подарило мне лик Христа для «Тайной вечери».

Пока взмокшие от пота мужчина и женщина из лупанария, которым я заплатил, трудились над порученной им задачей, я преспокойно наблюдал за ними, в мельчайших подробностях зарисовывая механику полового акта; затем я попросил их проделать то же самое стоя, чтобы лучше все рассмотреть. Механика действа особой красотой не отличалась; скажу больше, она показалась мне скорее звериной, безобразной, не слишком достойной подобного таинства. Однако я пришел к выводу, что женщина – вовсе не пассивное существо, чей долг – подчиняться удовлетворению мужского желания, но полноправный участник, противоположная сторона, активно выражающая желание быть наполненной членом мужчины, для чего природа и приспособила женские половые органы, сделав их, пропорционально бюсту, крупнее, чем у всех прочих видов животных.

Но мне оказалось мало наблюдать за женскими телами со стороны, нужно было проникнуть внутрь, попытавшись выяснить, где и как зарождается жизнь и почему женское тело, чудесным образом организованное в своем внутреннем строении, этом сложном балансе сосудов и гуморов, столь бесконечно превосходит грубую механику тела мужского. В конце концов я сделал это основной целью моих анатомических исследований, рискуя, впрочем, подвергнуться расследованию со стороны церковных властей, поскольку кое-кто уже начинает считать эти исследования о происхождении жизни и природе души подозрительными. Я произвел тщательное иссечение женских половых органов и матки не только женщины, но и коровы. Итогом великого множества исследований стала схема внутренних органов женщины, от шеи до гениталий, один из самых прекрасных рисунков, что я когда-либо создал, полное и необычайно подробное изображение того, что, вероятно, за историю человечества с тех пор, как Бог создал Еву, один лишь я смог увидеть и воспроизвести в такой полноте и точности деталей. Географическая карта для навигации в еще неизвестном мире женского тела, карта, подобная портулану моего деда Антонио или схемам из «Космографии» Птолемея.

Однажды мне удалось поработать над трупом беременной женщины, внутри которой еще находился ребенок, также умерший еще до рождения. Женщина скончалась несколькими часами ранее, но не во время родов, а от внезапной остановки сердца, и труп находился в идеальном состоянии. Она была рабыней, забеременевшей неизвестно от кого, а неизвестный мужчина, доставивший ее в больницу уже мертвой, тотчас сбежал. Тело не принадлежало никому, с ним можно было делать все что заблагорассудится. Снова та же история. История Катерины. И моя собственная. Рука со скальпелем дрожала от страха нарушить тайну, хранителем которой мог быть лишь сам Создатель. Я постарался зарисовать то, что увидел, ребенка, свернувшегося калачиком, будто осознанно подобрав под себя ручки и ножки, в этом узеньком водном мире, теперь сухом и вскрытом, как яйцо. Со всей возможной осторожностью, как если бы он был еще жив, я раздвинул три тонкие пленочки, похожие на прозрачные шелковые саваны, и достал ребенка. Застыв в неподвижности смерти, он по-прежнему подгибал под себя ручки, ножки с крохотными ступнями, как не успевший распуститься цветок. Таким же сжатым в комочек был в утробе Катерины и я. Раскрыть его у меня попросту не хватило духу. Именно тогда я и уверился, что душу в это существо, ушедшее в небытие, даже не успев осознать собственного существования, вселила душа его матери, сперва сложив внутри матки человеческое тело, а затем, в надлежащее время, пробудив и душу, прежде спавшую, словно находясь под незримой опекой. Обоими телами управляла одна душа, и все желания, все страхи и боли матери равно испытывало и дитя.

После ее смерти я пытался преследовать призрак матери, даже в несбыточной мечте о путешествии в те места, откуда она явилась; своими глазами увидеть, в самом ли деле высочайшая вершина Кавказа такова, как я изобразил в «Благовещении», подняться на плато, где она родилась, встретиться с ее народом, проверить, вправду ли я так невероятно похож на ее отца Якова, как она утверждала. Да, я бы поднялся туда, поговорил с тамошним народом, моими дальними родственниками, братьями, такими же высокими и белокурыми, как я сам, рассказал бы им о Катерине, а они спели бы о подвигах ее отца и предков; мы сидели бы у костра, пили вино и пели, глядя на незнакомые мне созвездия; я бы изучил мир, расширил границы человеческого познания… Даже сегодня, когда я вспоминаю об этом, меня охватывает дрожь от мысли, что на краткий миг я действительно рассматривал возможность бежать из этого больного, задыхающегося старого мира, от этой цивилизации, считающей себя выше всех прочих народов на свете, презрительно называя их варварами, но несущей в себе лишь животное безумие войны, насилие, деспотизм и омерзительную уверенность, что все в мире имеет целью деньги и выгоду и что даже саму свободу человеческого существа можно купить и обратить в рабство.