Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 93)

Лицо Леонардо, с течением времени обретавшее все большее сходство с Катерининым, омрачало лишь одно: после переезда во Флоренцию ему запрещено было, обращаясь к матери или упоминая о ней, употреблять слова «мать» или «мама»; Катерина для него всегда оставалась просто Катериной; матерью же он мог называть только мачеху, монну Альбьеру. В 1464 году эта несчастная женщина, потерявшая первого ребенка, девочку, умерла совсем еще молодой, рожая вторую. Сер Пьеро немедленно женился повторно на Франческе Ланфредини, но через несколько лет она тоже скончалась, так и не подарив ему детей. Сер Пьеро женился еще, и не один, а целых два раза, обзаведясь многочисленным потомством; но Леонардо к тому времени уже отправился в одиночку покорять мир. Последний раз мы видели его в 1478-м, когда Леонардо, бежав из разъяренной, залитой кровью после заговора Пацци и ответной мести Медичи Флоренции, нашел убежище у дяди Франческо. 3 мая я виделся с ними обоими в замке, после чего вместе с членами городского совета согласовал с братьями да Винчи, Франческо и отсутствующим сером Пьеро, долгосрочную аренду замковой мельницы. При этом сам Франческо настоял на внесении отдельным пунктом права пожизненного пользования для Леонардо, незаконнорожденного сына сера Пьеро, в случае смерти выгодоприобретателя, не оставившего законных наследников. Это был последний раз, когда Леонардо спустился из города в Кампо-Дзеппи и обнял мать.

Пролетели годы, дочери подросли, настала пора подумать о свадьбах, готовить приданое, пускай и небольшое. А ведь расходы наши только увеличивались, да и земли уже были распроданы. В 1474-м вышла замуж Пьера, в 1478-м настала очередь Марии. В Кампо-Дзеппи по этому поводу устроили большое празднество, пришли даже нотариус и священник из Сан-Панталео. Каким счастьем светились глаза Катерины, которую все теперь звали монной Катериной, когда она смотрела на замужних дочерей, таких же красивых, как она сама. Самых красивых во всей округе. А вот Франческо не женился. Весь в меня, каким я был по молодости. Терпеть не мог эту жизнь, эту землю. Вот и ушел, едва только смог. В солдаты, в Пизу.

С братьями да Винчи мы по-прежнему общались очень тесно. Сер Пьеро, воспользовавшись знакомством с монахинями из Сан-Пьетро-Мартире, снял вместе с Франческо дом в замке, а затем и заброшенную печь в Меркатале, с правом восстановить ее, предоставляя монастырю в качестве арендной платы триста обожженных кирпичей в год. Я по необходимости выступал свидетелем нескольких подобных сделок. Однажды сер Пьеро даже настоял, чтобы я явился во Флоренцию засвидетельствовать какое-то важное завещание. Ему понадобился доверенный человек: я, невежественный крестьянин, не умеющий ни читать, ни писать. Я, конечно, сходил, хоть и не слишком охотно, поскольку сера Пьеро в отличие от Франческо видеть не слишком-то рад. Конечно, не то чтобы я и знать его не желаю. Слишком уж многим я обязан этому нотариусу. Много лет назад именно сер Пьеро помог мне вырваться из пизанского гарнизона и вернуться домой. И потом, есть еще Катерина, как бы это ни было неприятно, приходится признать, что если она и стала моей женой, моим величайшим сокровищем, то лишь благодаря некоторому участию сера Пьеро.

16 октября 1479 года мы собрались в доме Джованни ди сер Томме Браччи в приходе Санта-Тринита, где сер Пьеро и составил завещание. Семья Браччи владела среди прочего множеством земель в окрестностях Винчи, в том числе участком с домом и маслодавильней, который сер Пьеро во что бы то ни стало хотел заполучить. 28 декабря старый сер Томме, находясь на смертном одре, отписал участок монахам-сервитам из Сантиссима-Аннунциаты, а три года спустя сер Пьеро, бывший монастырским поверенным, его выкупил. Вернувшись из Флоренции и пересказав этот случай Катерине как пример находчивости нашего приятеля-нотариуса, я и представить себе не мог, насколько она будет растрогана: едва ли не в слезах, что было для нее чем-то невероятным, моя жена объяснила, что именно в этот дом ее, беременную, привезли на грани жизни и смерти из Флоренции, именно там она родила сына. Должно быть, нотариус решил закрепить за собой право владения домом, где произошло чудо рождения Леонардо, чтобы время от времени побродить в одиночестве по этим комнатам, вспоминая жизнь и любовь, которые мог бы иметь всегда, но получил лишь на краткий миг.

В последний раз, когда мы виделись, я все хотел расспросить его об истинной причине. Это было три года назад, когда я поехал во Флоренцию, чтобы зарегистрировать помолвку Лизы с одним крестьянином из Монтеспертоли, оговорив скромное приданое в 35 лир. И вот 7 сентября стою я на виа Гибеллина у стола, за которым спокойно, даже равнодушно пишет что-то сер Пьеро… В общем, я промолчал. Так ничего и не спросил.

В том же году я подал последнюю свою кадастровую декларацию. На Кампо-Дзеппи у меня мало что осталось. Дом, где мы живем, точнее, даже не целый дом, а лишь половина, другая, выходящая на дорогу, двор и участок двоюродного брата Мазо ди Марко, принадлежит моему брату Якопо. Земли у меня теперь немногим больше шести стайоро, что дает нам четыре с половиной четверика пшеницы и две с половиной бочки вина. По правде сказать, выходит чуть больше, но в налоговом управлении я это декларировать не стал. Все равно крохи. Мало-помалу соседи, побогаче и похитрее, отобрали почти всю нашу землю, да и то немногое, что осталось, я обрабатываю едва-едва, надрывая жилы, поскольку сын мой Франческо давным-давно уехал, и я, одинокий старик, уже не справляюсь, а в доме остались лишь женщины: Катерина, по-прежнему сильная и красивая, что работает в поле вместе со мной, а когда и вместо меня; Пьера, что, овдовев, вернулась домой в трауре; и Сандра, которой уже двадцать четыре, и один Бог знает, выйдет ли она еще замуж, в таком-то возрасте и без приданого, ведь денег у нас нет. Франческо – тот вовремя все понял и ушел, не дожидаясь конца. Нашего конца.

Я сижу на крыльце старого дома и гляжу, как садится за холмы алое солнце, завершая очередной Божий день. По тропинке через поле идет Катерина, а за ней гуськом, одна за другой, дочери, Пьера и Сандра. Эта картина напоминает мне, как много лет назад мы ходили к воскресной мессе в Сан-Панталео и дети следовали за нами, выстроившись вереницей, от самой старшей к самой младшей, а старый священник с радостной улыбкой глядел на нас с паперти.

Они ходили втроем насобирать хвороста для очага. Я слышу их шутки, смех, веселую болтовню, что становится вдруг чуть серьезнее: наверное, выросшие, но такие одинокие девочки и их мать, что не устает их подбадривать и утешать, задумались о будущем. Полный дом женщин. Поддерживают, помогают друг другу выжить в мире волков. А волки эти – мы, мужчины, только и умеющие, что рычать, кусаться и воевать. Лишь рядом с женщинами мы становимся добрыми пастырями. Быть может, однажды и наша натура изменится. И сделают это женщины.

Я как мог всегда старался не быть ни волком, ни пастырем, ни для них, ни для кого-либо. Здесь я теперь остался единственным мужчиной: старик, что едва волочит ноги, опираясь на палку. Катерина выглядит куда моложе, а ведь должна быть примерно моей ровесницей, хотя никто, даже она сама, не знает точно сколько ей лет, поскольку счет ее годам теряется во мраке, в краю и мире, где, возможно, время не слишком походило на наше и текло без нужды его измерять.

Наверное, она и впрямь ведьма, как сказал однажды, то ли шутя, то ли всерьез, новый священник в Сан-Панталео, пораженный, а может, и напуганный неукротимой жизненной энергией своей странной строптивой прихожанки. Ну да, ведьма, одна из тех, что побеждают время и смерть, выходя в ночь святого Иоанна искать по оврагам колдовские травы; из тех, что почитают трех матерей лунного цикла и, покрыв обнаженную кожу бурыми мазями из трав и грязи, летают по небу в ночь всех святых. Волосы ее ниспадают инеистым водопадом, как у Девы Марии Снежной, святой Анны или третьей лунной матери. Она по-прежнему красива. Морщин на лице немного. Руки – те, правда, огрубели от работы, но мышцы сильны, а кожа бронзовеет на солнце. Должно быть, Катерина и в самом деле натирается какой-нибудь колдовской мазью. Что бы ни случилось, она всегда идет по жизни в окружении женщин, своих дочерей, и даже не думает останавливаться. Она их предводительница, их наставница.

Кажется, жизнь не так уж многому меня научила. Не потому, что она плохой учитель, наоборот: случается, и довольно часто, она преподает нам весьма болезненные и отлично запоминающиеся уроки. Проблема во мне, это я нерадивый ученик, вот почти ничему и не научился. Но одну вещь, изменившую меня целиком и полностью, я усвоил прекрасно: в этом мире все вращается вокруг женщин. Именно они двигают вперед историю, дарят любовь и радость, принимают в свои тела главную тайну жизни, в полнейшем единении с собой кормят нас целых девять месяцев, а после в муках рожают и продолжают кормить и сопровождают на жизненном пути, держа сперва на руках, потом за руку, учат ходить, говорить, думать, любить. Они, женщины, – существа вовсе не подчиненные и покорные, как всегда считали и как требовали мужчины, а бесконечно более свободные и чувствительные, чем мы. В каждой из них поблескивает искра той красоты, что воссияет в полной своей силе и славе лишь в райских чертогах. Красоты, что спасет нас. И если еще есть в этом мире, для этого немощного человечества, хотя бы крохотный шанс на спасение, он придет через женщин.