Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 92)

А что же Леонардо? Катерина, пока могла, кормила его грудью, прекратив, лишь когда живот у нее снова раздулся из-за Пьеры. Малыш к тому времени подрос, стал здоровым и крепким, начал сам ходить и даже говорить, хотя и довольно забавно, поскольку с губ его то и дело срывалось какое-нибудь непонятное словцо, подслушанное, должно быть, у матери, когда та напевала ему одну из своих нежных протяжных песен или таинственных колыбельных. Мы вернули внука дедушке Антонио и монне Лючии, и те были рады его принять, однако Леонардо наотрез отказывался расставаться с мамой, пока мы не объяснили, что он в любой момент может с нами увидеться. С тех пор Франческо, на которого свалились все заботы о владениях отца, несколько лет подряд только и делал, что возил Леонардо на спине своего мула из Винчи в Кампо-Дзеппи и обратно. Мы так полюбили этого вечного мальчишку, обожавшего, подобно нам самим, сельскую жизнь, что, ни на секунду не усомнившись, окрестили тем же именем нашего единственного сына, а самого Франческо позвали крестным. Чуть позже, когда Леонардо уже сравнялось лет шесть или семь, дядюшке Франческо по-прежнему приходилось сновать туда-сюда, но только для того, чтобы забрать сорванца, который, ускользнув от не слишком бдительного ока монны Лючии и перебравшись через каменную ограду, тайком уходил вверх по оврагу, откуда спускался вдоль течения Винчо, полями и виноградниками, прямо к маминому дому, где Катерина, живое воплощение плодородия, бывшая в ту пору в самом расцвете детородного возраста, неизменно носила под сердцем или кормила грудью одну из его младших сестричек.

Счастливое выдалось время, хотя и трудное. Земля была уже не столь щедра к тем, кто на ней работал: похоже, она тоже состарилась и родила теперь все меньше и меньше. С оставшейся у отца части Кампо-Дзеппи, где работал я, мы снимали всего по четыре четверика пшеницы да четыре бочки вина в год. Долю моего брата Якопо и вовсе пришлось продать властному соседу, богачу по имени Луиджи ди Лоренцо Ридольфи, жившему во Флоренции и, вероятно, даже не подозревавшему ни о нашем существовании, ни о наших тяготах; дело мы имели с его управляющим, Арриго ди Джованни Тедеско, но тот, по крайней мере, был другом старины Антонио и восприемником Леонардо; в дальнейшем Якопо суждено было распродать и прочие свои земли. В 1459 году я, дабы избежать налогообложения, подал кадастровую декларацию, подтвердив, что не владею ни имуществом, ни ремеслом, а живу в отцовском доме и на его иждивении. В той же бумаге я впервые рядом со своим именем и именами дочерей, Пьеры и Марии, увидел имя жены: монна Катерина. Правда, распознал я его с трудом, поскольку читать так и не научился, а заполнить бумаги и отнести их в контору поручил другу, Симоне ди Стефано ди Камбио.

Стали уходить старики, словно листья, что опадают по осени, сперва мой отец Пьеро, следом Антонио. Потом пришло время распрощаться и с маленьким Леонардо: парнишка не мог больше оставаться под присмотром монны Лючии, нужно было заняться образованием, которое обязался дать ему отец и которое здесь, в округе, он никак не мог получить. Вместе с племянником, пускай и неохотно, вынужден был уехать и Франческо, поскольку брат, сер Пьеро, решил предложить ему достойный способ обустроиться в городе: жену Алессандру, младшую сестру Альбьеры, а в придачу жилье и работу в лавке тестя-чулочника. Но все же наш друг с куда большей радостью предпочел бы остаться в деревне. И вот в один печальный день оба они, Франческо и Леонардо, пришли к нам попрощаться и, прежде всего, обнять Катерину, что, не переставая кормить грудью малыша Франческо, была уже беременна Сандрой. Мы долго стояли у дверей, глядя, как удаляются верхом на муле дядя и племянник, пока их фигуры не скрылись за поворотом к Сан-Панталео.

Однако расстались мы не навсегда. Франческо-дядя, как только смог, вернулся в деревню, во владения, принадлежавшие старине Антонио, которые он унаследовал, разделив имущество с братом. Что до Леонардо, отец поначалу еще пытался дать ему достойное образование, выучив счету и чтению, но, видя тщетность этих стараний, предпочел в итоге отдать сына в мастерскую ремесленника. С тех пор парнишка при пособничестве дядюшки при первой же возможности сбегал обратно в Винчи, а оттуда к нам. Когда он появлялся в Кампо-Дзеппи, зачастую внезапно, безо всякого предупреждения, мы были невероятно счастливы, разве что у Катерины, уже не слишком молодой, изнуренной многочисленными беременностями, случалось, подкашивались от радости ноги и заходилось сердце, если ее сын вдруг выскакивал из зарослей бирючины, служивших живой изгородью, как когда-то, давным-давно, в его раннем детстве, на него самого прыгал из засады черный плутишка-кот деда Антонио.

Матери Леонардо неизменно преподносил подарок: серебряную безделушку, забракованную в мастерской, фибулу для чоппы, кусочек ароматной серой амбры, украденный неизвестно где, пузырек дистиллированной эссенции с ароматом цветков апельсина, впрочем, Катерина сказала, что аромат этот слишком сильный, мол, она предпочитает духи, которые делает сама, по старинному варварскому рецепту, замочив в холодной воде очищенный миндаль, цветки розы и жасмина, лаванду и дикие травы, известные только ей одной. Искать их она, словно ведьма, отправлялась в поля на рассвете, когда стебли еще мокры от росы.

А еще сын всякий раз приносил ей несколько листков бумаги, как больших, так и маленьких, не исписанных, однако, нервным почерком его деда или отца, тем самым, что был сильнее рукопожатий и данного слова: его мы, крестьяне, быстро выучились бояться, поскольку письмена эти содержали лишь напоминания о долгах да обязательствах, о землях, договорах и арендной плате, об осуждении и отлучении. Нет, на листках, что Леонардо дарил матери, были только рисунки: на одних – цветы и плоды, растущие исключительно в полях да в лесу, лилии, розы, гладиолусы, ягоды ежевики; на других – драпировки в замысловатых складках тонкого льна, похожие на неупокоенных безголовых призраков; но по большей части ангелы с закрытыми глазами или улыбающиеся женщины в великолепных драгоценных уборах.

Леонардо рассказывал, что рисовал, думая о ней, и просил позволения сделать набросок ее лица с натуры, чтобы лучше запомнить, ему ведь тогда как раз предстояло писать первую картину, «Благовещение». Но Катерина с милой, неуловимой улыбкой всякий раз говорила «нет» и другие странные вещи, недоступные моему пониманию, что с образами нельзя играть, мол, образы священны, они – часть загадки творения, символы божественного присутствия и всегда содержат в себе душу, жизнь и красоту того, что олицетворяют: цветка, птицы, женщины… Потом брала из рук сына, который слушал ее, раскрыв рот, кусочек сангины и принималась рисовать: узлы, причудливые сплетения ветвей, растений и цветов. Леонардо зачарованно следил за движениями ее руки, а она объясняла: это сплетения жизни, любви, наших историй, что в конце концов, даже если мы отдаляемся друг от друга, всякий раз сводят нас снова. И, взглянув на меня, едва заметно пожимала кончики моих пальцев.

Катеринины кисти, длинные, изящные и в то же время такие сильные, уверенные, Леонардо просто обожал. Ему все время хотелось поразглядывать их, погладить, запечатлеть на бумаге каждое положение, каждый жест. Но Катерина только улыбалась и, назло ему или в шутку, прятала руки под гамуррой. А потом заводила беседы, рассказывая истории из своей прежней жизни, сказки о животных и сверхъестественных существах, о прошлом, об утраченном мире, и он зачарованно слушал, открыв рот, с одной и той же ребяческой гримасой, которую сохранял, даже приезжая к нам уже взрослым мужчиной. Сказать по правде, я чуточку завидовал их близости. Желание поговорить одолевало Катерину только в присутствии Леонардо, со мной и со всеми прочими, даже с собственными детьми, она была так молчалива, что казалась немой, хотя мысли свои доносила вполне ясно и даже получше нашего: без единого слова, жестом, глазами, улыбкой. Мы с ней, прожив вместе почти сорок лет, толком ни разу и не разговаривали. То есть, я имею в виду, не разговаривали словами. Да и нужно ли было? Зато наши тела общались непрерывно. И наши глаза. Мы все делили молча: тяжкий труд в поле, пот, а в суровую пору – и голод, невзгоды, горделивую нищету.

Меня же Леонардо частенько расспрашивал о солдатской жизни и о войне, да только не больно-то я хотел эту дрянь вспоминать, еще и потому, что вообще не любитель трепать языком, а уж тем более о себе. Я к тому времени бросил свою печь, но он еще долго просился со мной туда, где я копал когда-то глину и, случалось, находил странные окаменелости, вроде ракушек, которым, казалось бы, место не в полях, а в море. Парнишка говорил, это потому, что здесь давным-давно тоже было море, но потом ушло, все ведь меняется. Однажды он захотел поглядеть, как я замешиваю глину, а после собственными руками, пальцами, так похожими на материнские, наскоро вылепил несколько головок ангелов и улыбающихся детишек и еще пару, особенно меня насмешивших: одну пухлую, ухмыляющуюся, другую свирепую, со свернутым набок носом, дядю Франческо и дядю Аккаттабригу. Я думал снести их в Баккерето, чтобы обжечь в тамошней печи, да не успел, к тому часу, как Леонардо собрался уходить, младшие дети, играя, оставили от них только мелкое крошево. Подобная же судьба, должно быть, постигла и его рисунки, разодранные котом или ставшие горсткой пепла в очаге.