Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 68)

С плохо скрываемой гордостью Бальдассарре рассказал нам о тех новых сокровищах, которые вез на побережье. Это им были зафрахтованы венецианские галеры, ожидающие в порту Алькудии. Его караван мы также имели возможность лицезреть: сколько верблюдов, сколько тюков и сундуков, сколько охраны! Да, нам он вполне мог об этом рассказать, ведь мы не были ему конкурентами, как и компания Альберти в Фесе, возглавляемая агентом Ализо дельи Альберти. Это был самый большой груз слоновой кости, когда-либо им закупленный, и именно поэтому Бальдассарре лично решил его сопровождать. Слоновую кость везли из самого сердца Африканского континента; он разместил заказ на нее еще два или три года тому назад через своих тайных агентов, которые пересекли пустыню и достигли легендарного города, зовущегося Тимбукту, где правил темнокожий правитель, с ног до головы облаченный в золото. Так, значит, по ту сторону пустыни тоже есть люди, воскликнул я, есть другие народы и культуры, живущие солнцу вслед, там, где мир безлюдный! Мир не заканчивается пустыней или мысом Финистерре! Бальдассарре улыбнулся: мой юный друг, мир куда более велик, чем ты можешь себе представить, он больше, чем написано в твоих книгах или нарисовано в атласах.

По прошествии еще двух дней пути перед нами предстал величественный Фес-Аль-Алия, Высочайший, священный город, основанный потомком Пророка, как объяснял нам гордый Абдалла. Справа – старинная часть города, Фес-эль-Бали, слева – новая, Фес-эль-Джедид, где располагается дворец султана. Сверкающее море куполов и высоких заостренных башен. Как мне достойно описать это чудо? Я не писатель, не литератор и не историк. Я просто старик, проживший долгий век, которому Господь даровал целых две жизни внутри одной, и теперь я могу с высоты прожитых лет оглянуться на свое прошлое и, вспоминая ощущение чуда, снизошедшее на меня тогда, вновь испытать его.

Этот новый мир совершенно меня заворожил. Мы остановились в квартале Наджарин в караван-сарае, который там называют фундук, – подобии обширного постоялого двора для иноземных купцов, состоявшего из большой площади, куда выходили два этажа галерей с нашими комнатами. Балки, перила, решетки, двери – все это было изготовлено из изящно инкрустированного и расписанного кедра, со сводов свисали причудливые светильники цветного стекла. В углу непрестанно журчал фонтан, вода в котором предназначалась для омовения лица и тела, о чем неверные пекутся куда больше, чем мы, христиане. Повсеместно располагались большие ванные комнаты и бани с горячей и холодной водой для мытья и отдыха. И всюду я обнаруживал признаки безграничного преклонения перед красотой. Абдалла, приятно удивленный моим любопытством и интересом к его культуре и религии, отвел меня в местный университет под названием медресе Бу-Инания, изумительное место, изобилующее фонтанами и садами. Напротив него находился необычный дом с двенадцатью маленькими окошками в ряд, под каждым из которых помещалась полочка с золоченой чашей. Я спросил, кто там живет, и ответ меня удивил: время. Это был Дар-аль-Магана, дом часов, и его невероятные клепсидры, которые нужно ежевечерне наполнять, ведь с их помощью можно точно определить двенадцать дневных часов в соответствии с продолжительностью суток в разные времена года: зимой короче, летом длиннее. Капля за каплей вода вытекает из резервуара, продвигая механизм вперед, а когда час истекает, в чашу падает металлический шар. Для арабов время – текущая вода, а не застывшее железо, как у нас, с неумолимым тиканьем колесиков и шестеренок в огромных часах Палаццо-деи-Приори.

Наш фундук располагался в центре старого города, в Медине, рядом с величественной мечетью аль-Карауин, и нам не приходилось далеко идти, чтобы добраться до большой торговой площади-кайсарии. Но я, когда мог, любил поплутать в лабиринте улочек Старого города. Во время одного из этих странствий, спасаясь от тошнотворного запаха мочи в квартале кожевников Чуара, я оказался на парфюмерном базаре, сук Эль-Аттарин. Как пьяный блуждал я средь его переулков, почти смежив веки, следуя за неведомыми мне терпкими и приторными ароматами, мешавшимися с едким запахом кожи женщин, что, забившись в укромный уголок, на пробу наносили духи на руки, шею, подмышки или, как мне грезилось, на самые сокровенные части тел, которых я никогда не лицезрел воочию и не успел познать и даже о виде которых не имел ни малейшего представления. Казалось, я терял рассудок. Меня посещали видения: мне грезились сочные цветы, распускавшиеся в пустынях, что состояли не из раскаленного песка, а из черных дюн молотого перца, мелегетты и мускатного ореха, средь которых мягкой поступью бродили гибкие звери с пятнистой шерстью, совершающие омовения в колодцах оазисов, легкие, быстроногие газели и рыси. Воплощения греха.

Скрывшись внутри небольшой беседки, я мог разглядывать руки молодой женщины, на которых рисовали затейливый узор: осторожно, деревянной палочкой наносили на кожу краску, проводя тонкие, сплетающиеся линии. Эти руки были единственной частью женского тела, которую мне довелось наблюдать с тех пор, как я прибыл в Африку. Да, на местных улицах и базарах женщины встречались, но, за исключением рук, я видел перед собой лишь множество колышущихся черно-синих одеяний, скрывающих под собой все: и руки, и ноги, и ступни; голова спрятана под темной чадрой, лицо – под вуалью-никабом, оставляющим на виду лишь глаза. Закутанные таким образом, являя моему взору только изящные руки, расписанные хной, и мимолетные взгляды, эти создания возбуждали во мне невиданные доселе желания. Всех их я представлял восхитительными, чудесными райскими ангелами.

Однажды к нам в гости зашел такой же, как и мы, неверный, Ализо дельи Альберти. Он передал приглашение еврейского купца Салиметикусси, крупного поставщика мессера Бальдассарре, которое мы с благодарностью приняли. Путь наш лежал в новый город, к высящейся над ним громаде султанского дворца. Там, в его тени и под его защитой, проживали евреи, но это был также и квартал ювелиров, потому что тамошние ювелиры сплошь были евреями.

В зале дома Салиметикусси нас уже ждала еда, выставленная в больших медных блюдах на низкие столики без скатерти или какого-либо покрывала. Недавно начался шабат, и после заката евреям запрещено было что-либо делать. Нам оставалось только устроиться на коврах, дождаться, пока хозяин благословит хлеб и вино, и приступить к трапезе. Ни тарелок, ни приборов не предложили, каждый брал пищу с общего блюда руками и подносил ко рту. Переводчик был не нужен, еврей говорил на нашем языке, а также на кастильском и каталанском наречиях. Он происходил из Андалусии, из Севильи, которую покинул во время последней резни. Но новой страной Салиметикусси тоже был не рад и, пожаловавшись, что она катится к упадку, принялся рассуждать о политике и торговле.

Я совсем его не слушал. С того самого момента, как мы преступили порог этого дома, я чувствовал чье-то молчаливое присутствие. Глаза, глубокие и темные, как ночь, водопад черных волос, блестящих, словно вороново крыло. Это была Шагал, дочь купца, девушка-подросток, только вступавшая в пору цветения; она следила за мной с галереи второго этажа взглядом, в котором мешались любопытство и вызов. Не будучи сарацинкой, чадры Шагал не носила. Запястья и лодыжки ее босых ног были унизаны браслетами, волосы – распущены, кожа – белоснежна, а щеки покрывал легкий румянец. И она мне улыбалась. Я мигом потерял голову. Во время ужина мне не удавалось скрыться от ее пристального взгляда. За беседой я смог выдавить из себя лишь прозвучавший крайне глупо вопрос: какой сегодня день? Никто тогда не понял, что мне хотелось навсегда запечатлеть в памяти этот миг своей жизни, утекающей, словно вода в часах дома времени. Ответ ее отца остался в моей памяти, навсегда запечатлев момент, когда я полюбил Шагал, на библейском горизонте всемирной истории. Это был двадцать третий день месяца Ияра 5158 года от сотворения мира.

О следующих трех или четырех годах у меня сохранились лишь смутные воспоминания. Помню, что всеми правдами и неправдами старался вернуться в Фес с караванами из Алькудии, перевозившими специи, кожи и сукно. Я пользовался любым поводом, чтобы навестить старого Салиметикусси и обсудить приключения мессера Бальдассарре, славшего еврею длинные письма, а сам тайком не сводил глаз с Шагал. Старик ни о чем не подозревал. Однажды, когда Салиметикусси не было дома, его жена пригласила меня сходить с ними за город, в чудесный сад со сладчайшими померанцами, которым они владели. Я словно очутился в земном раю. Шагал, убрав волосы венком из полевых цветов и укрыв тонкий стан длинной полупрозрачной рубахой белого льна, бродила среди померанцевых деревьев и собирала плоды, намереваясь подать их к нашему столу под перголой.

Вдруг налетел ветер, горизонт затянуло мрачными тучами, все набухавшими и набухавшими. Надвигалась песчаная буря. Синьора велела возвращаться, и мы немедленно двинулись обратно в город. Не знаю, как так вышло, но мы с Шагал, будучи легче на ногу, да еще подгоняемые страхом, а может быть, и незримой рукой любви, успели уйти далеко вперед. Буря обрушилась на нас со всей яростью, разделив с остальными, укрывшимися в крестьянском доме. Мы остались в этом вихре одни. Не было видно ни зги. С трудом нам удалось найти какую-то полуразвалившуюся лачугу, сложенную из саманного кирпича. В страхе укрывшись за стеной, мы обняли друг друга. Почувствовав тепло ее тела, прижавшегося ко мне, я прошептал, как хотел бы, чтобы буря длилась вечно, если это позволит нам не размыкать объятий. К моему удивлению, Шагал ответила, что разделяет мое желание. До того момента мы не обменялись ни единым словом, я даже не знал, что она, дочь купца-еврея, владеет нашим наречием, равно как кастильским, каталанским и арабским, а также умеет читать и писать на этих языках.