Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 69)
Больше мы не сказали друг другу ни слова. Пока снаружи разворачивался конец света, мы слились воедино и любили друг друга.
С тех пор мы продолжили тайно заниматься любовью всякий раз, когда я возвращался в Фес и находил предлог посетить еврейский квартал. Мы поднимались на башню, венчавшую их дом, – там у нее была комнатка для досуга, откуда просматривался почти весь город, и терраска с голубятней, полной белых голубей, священных птиц Венеры. Шагал повязывала мне на запястья причудливо сплетенные шерстяные нити, которые называла цицит: по ее словам, они символизировали числа, соответствующие буквам моего имени. Теми же нитями она оплела и обвязала мое сердце.
Когда Шагал сообщила мне, что беременна, мой первый порыв, как у любого труса, был бежать. Правосудие не проявило бы ко мне, иноземцу и неверному, никакого снисхождения. Но Шагал была непреклонна, заявив, что, если я исчезну, она покончит с собой. И не только из-за любви, которую ко мне испытывала. Она тоже хотела бежать из своего мирка. Ей невыносимо было видеть по утрам, как отец возносит три хвалы Господу, благодаря за то, что не сделал его гоем, рабом и женщиной; ненавистна мысль делить людей на евреев и неевреев, правоверных и неверных, рабов и свободных, мужчин и женщин. Она не принимала судьбу еврейской женщины в обществе, где та полностью подчинена, скрыта от глаз, невидима. Совсем ребенком ей вместе с семьей пришлось бежать из Севильи, но в кошмарах она снова и снова видела всполохи огня, крики насилуемых женщин, воды реки Гвадалквивир, покрасневшие от крови, и трупы, на которые в темноте натыкалась их лодка.
Я попытался объяснить, что в других христианских странах женщины и евреи занимают не лучшее положение, но, зная твердость духа Шагал, куда более сильного, чем мой, вынужден был уступить и согласился увезти ее с собой на ту сторону моря; затем мы должны были написать ее отцу и прийти к согласию. Открылся я только Абдалле, пришедшему в ужас из-за тяжелейших последствий, которые неизбежно отразились бы и на делах, поскольку, по его словам, Салиметикусси был не только приближенным Великого Визиря, но отличался крайней мстительностью: он не простил бы нас и, конечно, поклялся бы отплатить каждому, начиная с Ализо, позволившему привести эту змею к нему в дом. Однако же Абдалла смирился и согласился помочь нам бежать.
В путь мы пустились ночью, переодевшись паломниками, с караваном, направлявшимся через пустыню в Египет, однако уже через несколько дней, оставив караван в оазисе, пересели на лошадей и поспешили в Алькудию, преследуемые сухим и горячим ветром, харматаном. То были тревожные дни, я опасался, что в любой момент может появиться султанская стража. Давным-давно зафрахтованный на обратный рейс неф, который должен был быть готов к отплытию, оказался совсем не готов. Из-за споров с местными купцами мы еще не закончили погрузку товаров. Я даже написал полное отчаяния письмо Кристофано на Майорку. Однако в конце концов мы все-таки отплыли и некоторое время спустя прибыли в Барселону, к моему кузену, который пришел в совершеннейший ужас. Осознавая опасности, грозившие еврейке в Барселоне, Фрозино смог убедить Шагал принять крещение, и она согласилась, впрочем, предупредив меня, что в душе останется верна своему закону. Я поинтересовался у нее значением имени Шагал, и она указала на фиалку, цветущую в саду. С тех пор среди христиан ее стали звать Виоланте, то есть фиалка. Мы поженились в сельской часовне, где были только мы вдвоем да Фрозино со слугой, поскольку его жена-каталонка отказалась встречаться с еврейкой. Мы договорились никому не говорить о нашей свадьбе, не упоминая о ней даже в письмах к моему отцу. Однако Господь, ниспославший нам милость освятить нашу любовь, не пожелал даровать нам сына, тот родился прежде срока и бездыханным, вероятно, из-за невзгод и тягот перенесенного пути.
В Африку, к сожалению моему, я так больше и не вернулся. Деятельность Фрозино, а значит, и моя, внезапно приняла иной оборот. В знак признания заслуг король вверил ему
На первый взгляд это было значительное повышение в статусе, но на самом деле новая должность лишь усугубила наше положение. Старые друзья понемногу стали от нас отворачиваться, считая не кем иным, как неблагодарными кровососами, продавшимися королю и каталонцам. Мне все это тоже было не по душе. Отношения с представителями Датини, Симоне и Кристофано сделались напряженными и охлаждались все сильнее в свете истории с Шагал, кое-кто вообще считал, что я ее похитил. Салиметикусси, отказавшись вскрывать мои письма и не зная, на кого обратить свой гнев, едва не сгноил бедного Ализо дельи Альберти в зловонных тайных подземельях Феса; того спасло лишь письмо, направленное королем Мартином султану. Ализо вернулся банкротом, его компания разорилась и уже не смогла оправиться. Дела мессера Бальдассарре, с которым я больше никогда не встречался, также обстояли плохо. Все его имущество во Флоренции было конфисковано, и с тех пор ему приходилось вести переписку и торговлю якобы от имени компании Датини, хотя было очевидно, что у него проблемы с наличными: должно быть, великие государи, так благоволившие к нему в прошлом, не торопились оплачивать его услуги с той же скоростью, с какой прибирали к рукам его восхитительные диковины.
Чтобы узнать, как обстоят дела у мессера Бальдассарре, я заглянул в лавку картографа, время от времени, как я знал, исполнявшего для него заказы. Меня сопровождала Виоланте, картограф был евреем, пережившим резню и насильно крещеным десять лет назад, и она желала познакомиться с ним. Я слушал, как они говорят на языке своих священных книг; потом мастер показал мне свои сокровища – огромные пергаментные листы, сшитые воедино, на которые он, долго и кропотливо работая с циркулем и наугольником, наносил очертания берегов Средиземного моря и континентов, которые оно омывает. Звали мастера Хаме Риба, но его настоящим еврейским именем было Иуда Крескес, а искусству этому он выучился на Майорке у своего отца Абрамо. С тех пор Виоланте стала навещать его, помогая наносить географические названия на карты. С помощью этого занятия она словно бы узнавала мир, а после мечтала о будущих путешествиях вместе с возлюбленным.
Но счастливые деньки моей первой жизни подходили к концу. Металлические шарики неумолимо падали в золоченые чаши огромных водных часов этого мира. Скончался дядя Джованни; тетя Лоттьера с помощью Фрозино была вынуждена выслать моему отцу доверенность на продажу всего имущества, что у них еще оставалось во Флоренции, в число которого среди прочего входил дом в приходе Сан-Микеле-Бертельди. При подозрительных обстоятельствах скончался в Неаполе мессер Бальдассаре. Умер мессер Франческо Датини. Не стало короля Маррина, благоволившего Фрозино и уцелевшим евреям.
Однажды Виоланте вышла из дома одна, чтобы, как обычно, помочь старому мастеру Хаме. На обратном пути ее заприметила банда юнцов, вопивших «Смерть иудейке!» и забрасывавших ее камнями, оставшимися после строительства Санта-Мария-дель-Мар. Виоланте пыталась укрыться в церкви, но священник, услышав «еврейка», захлопнул перед ней дверь. Там, на паперти, ее и нашли: с черных волос натекла целая лужа крови, но она была еще жива. Пока лекарь боролся за ее жизнь, я, вне себя от отчаяния, совершил паломничество в монастырь, скрытый высоко в отрогах горы Монсеррат, где, вложив в молитвы всю веру, на какую был способен, бил поклоны Черной Мадонне, но деревянная статуя оставалась немой и бесстрастной. К моему возвращению чуда не произошло. Виоланте умерла.
Я снова вышел в море. На обратном пути моя сума была более пустой, чем в те времена, когда я юнцом, исполненным надежд на будущее, направлялся в Барселону. Денег, ни в виде золотых монет, ни в виде сумм, записанных на мой счет, я так и не заработал, взяв с собой лишь немногое. Грубую навигационную карту, измятую и много раз сложенную, с которой отплыл в свое первое роковое путешествие в Африку. Простейший компас в футляре, который не слишком помог мне сориентироваться в жизни. Карты и рисунки Виоланте с надписями на арабском и еврейском языках. Скрученную в трубочку карту работы мастера Хаме, незаконченную, но с названиями, нанесенными рукой Виоланте. И, наконец, пучок шерстяных ниток, весь в узелках и переплетениях. От нее, ее жизни, ее улыбки у меня больше ничего не осталось.
По возвращении во Флоренцию началась моя вторая жизнь. Я был никем. Купцом, а тем более юристом мне уже никогда не стать да и другой профессии в свои сорок не освоить, значит, путь в контору или на выборные должности для меня закрыт. Я замкнулся в себе, не желая ни с кем делиться тем, что случилось со мной за морем. Фрозино, оставшийся в Барселоне, хранил верность клятве: о Виоланте никто не знал, ее существование так и осталось секретом, погребенным в глубине моего сердца. Внутри меня словно все умерло, хотя отчасти так оно и было, моя первая жизнь закончилась где-то там, за морем, и молодого купца, бороздившего воды Средиземного моря, следуя за ветрами и течениями, более не существовало.