Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 67)

Единственную реальную опасность там представляют пираты, но не сарацинские, а христианские и кастильские. Именно поэтому перед отплытием мне придется справить новый для меня документ, carta de segurança, договор на страхование моей жизни, товаров, которые я везу, и выкуп, который придется выплатить в случае, если меня похитят. Это удивило, развеселило и немного напугало меня: если какая-то бумага может обеспечить сохранность твоей жизни, имущества и возместить все, что ты, возможно, потеряешь, это ведь не что иное, как игра с судьбой, удачей и самим Господом Богом. Такие мысли разве что сам дьявол подскажет.

Но это была лишь одна из многих странностей, к которым мне пришлось привыкнуть за считаные месяцы. Я приехал в Каталонию без какой-либо подготовки, не будучи обучен работе в лавке, плохо зная счет и не имея никакого опыта заморской торговли, один из тех парней, что, как пренебрежительно говорили купцы постарше, лезут в мастера, не побывав в подмастерьях. Я с головой окунулся в совершенно чуждый мне мир, состоявший, по моему мнению, из людей и вещей, звонких золотых и серебряных монет, кораблей и приключений, бурь, пиратов и прекрасных принцесс. Отчасти так оно и было, но я также быстро узнал, что холодное сердце этого мира сделано из бумаги и чернил, совсем как в том мире нотариусов, из которого я бежал. Более того, я и настоящих монет-то, считай, не видел, помимо наших, флоринов, дукатов и лир, мне удалось покрутить в руках немного барселонских, покрупнее и помельче, низкопробных с Майорки и да пригоршню еще более дрянных сарацинских дирхамов и милиарисиев. В мечтах мне виделись сундуки, набитые доблами и флоринами, но крупные суммы имели хождение только в виде бумаг, векселей, превращавшихся затем даже не в монеты, а в очередные векселя. Писать приходилось постоянно, заполняя всё и вся: расписки, уведомления, деловые письма, приходные ордеры, квитанции, описи, бухгалтерские и счетные книги. А того, что не запишешь, и не существует.

Выправив carta de segurança, однако прихватив и нескольких арбалетчиков, нанятых Фрозино, мой неф, груженный валенсийским сукном и флорентийскими тонкими цветными тканями на продажу сарацинам, вышел в открытое море и, подгоняемый попутным ветром, направился к юго-западу. Через несколько дней пути матросы заприметили на горизонте бурого цвета скалу, что становилась все ближе и ближе. Это и была наша цель – мыс Трес-Форкас, оставив который по левому борту мы проплыли вдоль берега еще несколько миль, пока не достигли бухты с раскинувшимся в ней портом, где уже стояло несколько других нефов и две венецианские галеи. От берега к вершине холма протянулся полностью белый город, окруженный стенами с башнями. Это была Алькудия Варварская, также известная как Кассаса, куда приходят караваны из Феса, столицы этой последней земли на краю океана, где заходит солнце, и потому зовущейся гхарб, что значит «запад», или магриб, что значит «закат». Когда судно встало на рейде, мы спустились в лодки и принялись разуваться, потому что мостков здесь нет, приходится спрыгивать прямо в воду и брести по песку до самой линии прибоя; было в этом месте, в этой прозрачной теплой воде бирюзового цвета под палящим солнцем, нечто вдохновляющее, и, добравшись до берега, я поступил так же, как матросы, разделся и бросился в волны. Африка приняла меня в свои объятия.

Со стороны берега приближается какая-то фигура, меня окликают по имени. Это Джованни, брат Кристофано. У него в руках восковая табличка и стилус, его обязанность – составить опись всех разгружаемых товаров. С ним Абдалла Бенвиксит, переводчик и знаток арабского, смуглокожий, с живыми глазами и острой бородкой. Хватит развлечений, нельзя терять ни минуты, нам нужно проследить за разгрузкой, стоянка продлится всего несколько часов, караван наготове, он уже несколько дней ждет нас внизу, под пальмами, вон теми деревьями с мощными стволами, увенчанными вместо ветвей и листьев чем-то наподобие короны из опахал; я замечаю вереницу коленопреклоненных животных, которых вижу впервые в жизни, но это не лошади, у них горб и странная морда, их называют верблюдами. Им-то и предстоит принять на себя всю тяжесть товаров, а заодно и купцов. Кругом шатры, множество шатров, и люди, закутанные в длинные накидки с капюшонами; вокруг головы у них несколько раз обернута ткань, и эти уборы называют тюрбанами; они ходят туда-сюда, и каждый занят своим делом: кормят верблюдов, носят мешки и тюки, не удостоив нас ни единым взглядом, словно для них нет ничего более привычного, чем лодки, полные неверных, что кружат вокруг них с вытаращенными глазами, еще пошатываясь после долгого морского путешествия и страдая от лучей раскаленного солнца.

Мы отправляемся в путь и едем всю ночь, удивительно светлую, хотя на небе нет ни луны, ни звезд. Верблюды медленно ступают длинной вереницей, один за другим, по гребням холмов, откуда видна темная гладь моря, а вдали бесконечно простираются горы и долины, за которыми, кажется, еще одно море, на самом деле не море – здесь только песок, множество песчаных дюн, и ветер безостановочно придает им все новые формы. Огромная пустыня. Утром мы спускаемся к трепещущему темному пятнышку, которое по мере нашего приближения оказывается скоплением пальм. Там есть вода, объясняет мне Абдалла, а значит, есть жизнь. Это место называется оазисом. Посреди возвышаются высокие остроконечные шатры, и навстречу нам верхом направляются воины с кривыми саблями за поясом, чьи головы почти полностью скрыты синими тюрбанами, из-под которых видны лишь глаза. Это берберы, принадлежащие к гордым и воинственным племенам, но нам нечего опасаться, у нас есть султанская охранная грамота, которую немедленно предъявляет Абдалла, переговариваясь с ними на мелодичном языке с бархатными нотками. Я прошу Абдаллу показать мне грамоту, она испещрена странными знаками, с завитками и росчерками, среди которых время от времени попадаются точки, словно расставленные наобум. Это арабская вязь, смеется Абдалла, она читается наоборот, справа налево. Пусть я ни слова не понимаю, но она мне по вкусу, такая красивая, плавная, и я решаю, что в будущем, развлечения ради, попробую подражать этим завитушкам в своих торговых записях. Если такова их письменность, она идеально подходит языку, который на слух покачивается и колышется, словно едешь вверх-вниз по дюнам на верблюде, через ветер и пески; правда, всего через пару часов подобный езды у меня ужасно разболелась спина.

В другие дни мы карабкались по склонам огромной, устрашающего вида горы, которую местные называют Джебель, источенной водой и ветрами, но все равно прекрасной в своем первозданном величии. Теперь мы могли двигаться днем, а на ночь вставать лагерем. Нам попадались водопады и таинственные гроты, вдруг открывавшиеся среди скал. Наконец мы подошли к некоему подобию седловины между горами и плоскогорьем и обнесенному стеной городу под названием Таза, где остановились переночевать в караван-сарае. Здесь нам встретился другой караван, идущий в обратном направлении, от столицы к морю. Это был важный караван, потому что шел он в сопровождении султанской охраны. С первого верблюда проворно спрыгнул на землю невысокий тощий сарацин, который, помахав Джованни издалека, тут же направился к нам. Когда он снял остроконечный капюшон, из-под него показалось исхудавшее старческое лицо, седые, коротко остриженные волосы и борода, проницательные голубые глаза. Каково же было мое удивление, когда незнакомец обнял Джованни и завел разговор с ним не по-арабски, а на превосходном флорентийском наречии, со старинным выговором и венецианскими интонациями. Джованни представил меня как нового подмастерья, присланного из Барселоны, и на этом пыльном дворе, провонявшем верблюжьими и человеческими испражнениями, я пожал морщинистую руку великого Бальдассарре Убриаки.

Мне было знакомо это имя, о нем ходили легенды в мастерских не только Флоренции, но и Барселоны, Валенсии, Майорки. Он был кем-то наподобие чародея, алхимика. Там, где получали письмо или записку от него, вскоре появлялись, непонятно как и откуда, золото, серебро, янтарь, драгоценные камни, жемчуг, кораллы, слоновая кость, ценные породы дерева. Бальдассарре происходил из благородной семьи, изгнанной из Флоренции во времена Данте; более того, божественный пиит отправил их в Ад, заклеймив позорными ростовщиками. Он родился в Авиньоне, где и подружился с юным Франческо Датини. Мессер Бальдассарре был, возможно, единственным человеком в мире, имевшим беспрепятственный доступ в личные покои королей Арагона и Кастилии, Франции и Англии, герцогов Миланского и Беррийского и говорившим с ними на равных, быть может, еще и для того, чтобы передавать им свои донесения устно и тайно, не прибегая к посредничеству придворных канцелярий. Центром империи Бальдассарре была венецианская мастерская, куда стекалось сырье, превращавшееся по его велению в необыкновенные вещицы, инкрустированные слоновой костью, которые оспаривали друг у друга государи и князья всей Европы: реликварии, футляры, шкатулки и зеркала.

Ввечеру мессер Бальдассарре пригласил нас к своему столу в зале для купцов. Повар-сарацин приготовил необычную похлебку из манной крупы с бараниной, которую Абдалла назвал кускусом. Попробовав ее, я немедленно ощутил, что мой рот охвачен огнем, и в отчаянии взмолился о глотке воды. Рассмеявшись, Бальдассарре достал мешочек темных зернышек, которыми в перемолотом виде приправили кушанье, это была мелегетта, или райское зерно, что вкуснее и дешевле перца; его доставляют из Черной Африки, за много дней пути; мелегетта полезна для сердца и кишечника, она способствует долголетию, ее также можно жевать и добавлять в вино. Тут, кстати, на столе появилось и вино. Из того немногого, что мне довелось узнать об обычаях сарацинов, я заключил, что его мне в этом путешествии отведать не удастся. Однако красная жидкость, которая потекла из кожаного бурдюка Бальдассарре, была вкуснее, насыщеннее и крепче всего, что мне доводилось пить прежде. Делали это вино в самом Фесе, в одном из садов султана, по совету Бальдассарре велевшего невольникам-христианам высадить несколько виноградных лоз, только для того, чтобы угощать гостей из неверных, как он впоследствии объяснял, не желая запятнать свою репутацию приверженца заветов Пророка и защитника благочестивых. После вина настроение Бальдассарре еще более улучшилось, и он проникся ко мне расположением. Ему было приятно видеть юного подмастерья, не испугавшегося неизвестности этого загадочного континента, ведь по моим глазам он понял, что я здесь впервые. По возрасту я годился ему в сыновья.