Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 66)

Но потом случилось то, чего невозможно было предвидеть: мой дядя, сер Джованни, бросил все и переехал с женой Лоттьерой де’ Беккануджи и сыном Фрозино в Барселону, где понемногу разрасталась община флорентийских купцов, торговавших в западном Средиземноморье, от Балеарских островов до Иберийского полуострова и Африки, вдоль торгового пути, что, выйдя за Геркулесовы столпы, вел вдоль берегов Европейского континента во Фландрию и Англию. Я был тогда еще совсем юн и ничегошеньки не понимал, хотя и начал читать книгу, которую мой отец, переписав в молодости, ревностно от меня прятал, но которую я раз за разом находил, стоило только ему задержаться за своей конторкой в Палаццо, она называлась «Декамерон», то есть «Книга десяти дней», и речь в ней шла о десяти моих сверстниках, уехавших из Флоренции. Автором был мессер Джованни да Чертальдо, незаконный сын купца Боккаччино, отец мой вспоминал, как вдохновенно тот читал Данте в соборе Санта-Репарата. Десять молодых людей из книги обосновались на вилле, чтобы переждать чуму, и уже оттуда продолжили воображаемое путешествие по миру тех историй, которые рассказывали. Я из всех этих новелл в первую очередь читал те, где описывались путешествия в далекие страны, представляя кузена Фрозино в тех местах, о которых говорилось в новеллах, от Средиземноморья до Геркулесовых столпов, от Вавилона Египетского до Майорки и сказочного королевства Алгарвского, переживающим же приключения, ужасные бури, кораблекрушения, схватки с пиратами и сарацинами, встречающим восхитительных красавиц, таких как Алатиэль и Алибек. И безудержно ему завидовал.

Но вот в один прекрасный день Фрозино напомнил о себе. Ненадолго вернувшись во Флоренцию с крупной партией шерсти с Менорки, он появился в нашем доме в тунике-джорнее голубого атласа с розовыми чулками и заворожил всех рассказами о море и торговле. Товар был заказан годом ранее компанией Франческо Датини из Прато, а Фрозино зафрахтовал в Барселоне корабль под командой Джованни Марезе, проследил за всеми этапами погрузки в Пеньисколе, Тортосе и на Менорке и в конце концов прибыл в Порто-Пизано. Он также завербовал пятнадцать арбалетчиков, чтобы отразить в случае необходимости нападение пиратов. И вот теперь Фрозино подыскивал расторопного малого, который проследил бы за сбытом шерсти через сеть розничных торговцев в окрестностях Флоренции, чтобы прясть могли не только женщины из простонародья, но и жены провинциальных ремесленников или людей свободной профессии, особенно в Винчи и Черрето-Гвиди. Не в силах поверить, что получу шанс вступить в эту большую игру и сбежать из дома и из Флоренции, я принял предложение и немедленно взялся за дело, стараясь дать компании оценить мои усилия и заработать первые флорины. На следующий год, невзирая на все возраставшее сопротивление отца, я сообщил ему, что собираюсь бросить учебу и, став уже не нотариусом, а купцом, немедленно присоединиться к Фрозино в Барселоне.

Сев на корабль в Порто-Пизано, я через несколько дней уже пожалел об этом, поскольку, повалявшись в трюме на тюках с бумагой из Колле-ди-Валь-д’Эльсы, начал страдать от тошноты и морской болезни. Грубый старый моряк, спустившийся вниз, чтобы принести мне воды и взглянуть, жив ли я, силком выгнал меня на свежий воздух, ворча, что если уж меня укачивает, то лучше бы мне быть снаружи, потому как с палубы рвоту вытирать проще; да и если мне суждено сдохнуть, то наверху, чтобы проще было сбросить тело в море. Моряк оказался прав. После его убедительного и весьма деликатного монолога я вмиг воспрял духом и с тех пор почти все плавание провел на палубе, полной грудью вдыхая благодатный солоноватый воздух. Днем мы, рассекая волны, поднятые мощными береговыми ветрами, плыли вдоль скал Лигурии и Лионского залива, ночью шли под звездами. Я не мог поверить, что нахожусь здесь, в бескрайнем открытом море, это я-то, простой деревенский парень, которого ждала судьба крючкотвора. Я был молод и почти не имел опыта, не считая прерванного обучения на нотариуса, зато обладал невероятным богатством, желанием путешествовать по миру в поисках приключений, и этого вполне хватило.

Барселона произвела на меня впечатление города потрясающего, открытого и устремленного в будущее. Вся власть в нем была сосредоточена вокруг королевского дворца и собора, но настоящая жизнь кипела внизу, у моря. Там не было ни лавок, ни нашего, флорентийского консульства, одна лишь огромная галерея, куда стекались торговцы со всего света. По соседству только что закончили строительство величественной церкви Санта-Мария-дель-Мар, необычайно красивой и насквозь пронизанной светом; построена она была на средства торговцев и всех портовых работников, включая могущественное братство грузчиков-bastaixos. А недавно возле самого берега была построена и эта Морская галерея, Льоджа-дель-Мар, где разместились конторы нотариусов и менял; здесь царило всеобщее смешение голосов и языков, не смолкали крики посредников, corredors d’orella, безостановочно носившихся из одной части галереи в другую. Дом да Винчи располагался неподалеку, в квартале Рибера: очаровательное здание, похожее, впрочем, на все остальные, с чудесной террасой, выходящей на море, и апельсиновым садом. Апельсины-померанцы там растут сами по себе, как у нас жасмин, но их можно и высаживать, формируя живую изгородь или увивая беседку.

В Барселоне Фрозино, успевший к тому времени жениться на каталонке и сам окаталонившийся, варварски коверкал название нашего края и нашу фамилию, в его устах она теперь звучала не Винчи, а Венц или Венч; в вавилонском смешении языков в галерее и на берегу я, насколько мог, пытался ее вычленять и так понемногу нахватался каталанского, объясняясь с bastaixos и corredors на убогом лингва франка. Фрозино уже много лет был civis Barcinionensis, гражданином Барселоны, а значит, пользовался особыми преимуществами и привилегиями, включая освобождение от пошлин. Он сразу познакомил меня с торговым представителем Датини и одним из партнеров Каталонской компании, Симоне ди Андреа Белланди, проживал за Эль-Борн, на Каррер-де – ла-Фустерия, и не до конца разделял наши восторги. Каталонцы, объяснял он, самые большие хитрецы и ловкачи на свете, в этой чертовой стране, если не быть начеку, можно в мгновение ока потерять все, что имеешь.

Я быстро обнаружил, что далеко не все здесь настроены к нам благожелательно. Местный главенствующий класс, аристократы, что бездельничали и жили на доходы от поместий, а также кое-кто из старых купцов, издавна пользующихся привилегиями, видели в нас опасных соперников: время от времени они собирали законодательные собрания, именуемые кортесами, и убеждали короля, непрерывно нуждавшегося в их пожертвованиях на войну, издавать указы, направленные против итальянцев, в число которых, как обычно, не включались окаянные генуэзцы и пизанцы. Утверждалось, будто, в частности, мы, флорентийцы, слишком богаты и потому убиваем конкуренцию, заранее скупая все самое лучшее; кроме того, мы широко известны своим дьявольски изощренным умом, что позволяет нам обогащаться самыми что ни на есть мошенническими путями, в том числе при помощи фальшивомонетничества.

Но король Мартин, неслучайно прозванный Гуманным, только делал вид, что притесняет нас, на самом же деле втайне поддерживая; указы его, ограничивающие нашу деятельность, можно было с легкостью обойти, поскольку они не касались тех, кто получил гражданство, вроде Фрозино, или обладателей охранных грамот, иными словами, представителей крупных компаний, а следовательно, и всех друзей Датини. Король не мог позволить себе от нас избавиться, ведь мы всегда готовы были ссудить ему кругленькую сумму, причем неизменно более щедро и быстро, нежели кортесы, а также снабдить драгоценными тканями и разнообразными предметами роскоши.

Понемногу я узнавал и другие факты, не слишком мне понравившиеся. Скажем, на улицах нельзя было встретить ни одного еврея: Фрозино объяснил, что пару лет назад по стране прокатилась кровавая волна преследований, включая массовые убийства и принудительное обращение в христианство. Позже, выйдя взглянуть на важнейшие мастерские, я увидел не усталых, но довольных работников и ремесленников, а невольников и невольниц; мне объяснили, что все серьезное производство строится здесь именно на труде рабов, плененных на войне или купленных на рынке, выходцев из бесконечно далеких земель за крайними пределами Востока. Так сиятельная Барселона начала открывать мне свои темные стороны, и я снова захотел уехать.

Прекрасно, сказал Фрозино, хотя не думаю, чтобы где-то дела обстояли лучше. Возможно, тебе стоит сплавать на Майорку. Тамошнему представителю компании Кристофано ди Бартоло Карокки, производившему впечатление куда более расторопного человека, нежели мессер Симоне, требовалось восстановить связи с портами Варварийского берега. Оттуда поступали лучшие специи, натуральные красители и минералы, наиболее востребованные в текстильном производстве: кошениль, лакмусовый порошок, камедь, винный камень, квасцы. А кроме того, отборного качества шерсть баранов и овец, взращенных на пастбищах Атласских гор, зерно и ценные породы кедра для инкрустированных шкатулок. С юга, из неизведанных земель, лежащих за безжизненными пустынями, в Барселону стекаются неиссякаемые реки золота, серебра и драгоценных камней, слоновая кость и чернокожие рабы. Если бы мне хватило смелости забраться так далеко, я бы увидел самые удивительные вещи, не рискуя при этом столкнуться с теми опасностями, что обычно поджидают нас в христианских странах. Сарацины, пусть и неверные, блюдут свою веру и свое слово пуще нас, а долг гостеприимства считают священным.