Карло Вечче – Улыбка Катерины. История матери Леонардо (страница 65)
Сладко наблюдать за бурей с берега, сладко наблюдать за битвой издалека, не подвергаясь опасности. Но нет ничего слаще, чем созерцать суету мира с высоты моего замка, из этого укрепленного храма, воздвигнутого мудростью древних, и видеть, как другие там, внизу, мечутся, понапрасну себя утруждая, плутают, пытаясь отыскать свой путь в жизни. Они подобны атомам, бесцельно блуждающим в хаосе Вселенной, что случайно встречаются и расходятся, случайно сплетают и разрывают свои жизни, случайно соединяются и участвуют в вечном необъяснимом чуде образования новых сгустков атомов в материнской утробе. Лучше оставаться здесь и наблюдать за ними сверху. Не двигаясь.
9. Антонио
Мне приснился сон.
Я поднимался на холм, чтобы взглянуть, как привились молодые побеги. Стояла жара, старые мои ноги притомились, и я, присев на плоский камень под оливами, смежил веки. С долины тянет легким ветерком, но есть в нем какая-то странность: от него веет не цветами и травами, а морской пеной и иссохшими водорослями. Ноги вдруг становятся мокрыми, я открываю глаза и обнаруживаю, что стою на берегу моря, почти обнаженный, и ступни мои, утопающие в песке, омывает вода. Услышав голос, зовущий меня, я оборачиваюсь и вижу, что с востока является жена, имеющая во чреве; руки ее покоятся на животе, а взгляд умоляет о помощи. О моей помощи. На руке у нее блестит кольцо. Я пытаюсь двинуться к ней, но не могу, песок сковывает мне ноги; пытаюсь крикнуть в ответ, но изо рта исходят лишь бессвязные звуки. Небо чернеет, а море становится кроваво-красным. Женщина падает, скорчившись, на песок, кричит и порождает младенца мужеского пола, облеченного в солнце. Я с ужасом наблюдаю, как из багрового моря выходит зеленый дракон с раздвоенными крыльями и змеиным хвостом, вьющимся кольцами.
Тут я вскрикиваю, просыпаюсь, разбудив и жену, Лючию. Мы женаты уже сорок лет, но по-прежнему спим вместе, на высокой старой кровати вишневого дерева, одной из немногих вещей, что досталась нам от моего отца, а ему, возможно, от его отца. Все дело в том, говорит Лючия, что мне часто снятся сны, да что там слишком часто, каждый раз. Но мне это по вкусу. В моем возрасте, с тем, что мне довелось пережить, чем жизнь и добрый Господь щедро одарили меня, я обзавелся капиталом и скарбом не из денег или вещей, но из воспоминаний; есть среди них тяжкие и болезненные, но почти все остальные – светлые и прекрасные. И за это я не устаю каждый день возносить хвалу Господу Нашему. У меня множество воспоминаний, которые, однако, мне никогда не хотелось изложить в виде книги, как это делают другие люди, позначительнее меня. Какой в этом смысл? Для меня важно, что они записаны здесь, внутри меня, в сердце и мыслях, запечатлены камерой-обскурой памяти. В снах проявляется все, чем я жил, в них хаотично смешивается прошлое, настоящее и будущее; они – моя другая жизнь, параллельная и загадочная, которую мы проживаем ночью, когда душа и тело, устав от трудов дневных, предаются сладкому, бездумному забвению сна, так походящего на смерть.
Уже не первый раз я вот так бужу бедняжку Лючию среди ночи или при первом свете зари, когда за окном раздаются грустный щебет ласточки или первые трели соловья. Именно такие сновидения потрясают меня больше всего, а иногда и страшат, ведь они, как правило, столь реалистичны, что мне чудится, будто я и в самом деле нахожусь в комнате этого дома, в саду или на вершине холма, а после все вдруг преображается, возникает загадочная фигура или невероятный зверь, и я пугаюсь, как в детстве, поскольку знаю, что сны эти – не ложь, а правда, не обман чувств или наваждение, но разрыв в пелене будущего, за которую в назидание либо предостережение дают заглянуть смертным.
Иногда Лючия теряет терпение. Как сейчас, когда она резко садится, привалившись к изголовью, и принимается корить меня за то, что я так рано ее разбудил, слишком рано, а ведь сегодня великий праздник, Пальмовое воскресенье, и она с вечера приготовила уже почти все, что нужно: чистые, свежие скатерти, только что из стирки, флаги, чтобы вывесить их на улице, по которой пройдет процессия, пироги, и яйца, и пасхальные лакомства, ведь сегодня придут все, и дети, и прочие родственники, и она хотела бы хорошенько выспаться для этого долгого дня, известно же, что они, женщины, все трудятся и обо всем заботятся, а мужчины только и знают, что преспокойно глазеть по сторонам да восседать за столом с ложкой в руках или застревать на площадях да ярмарках, болтая о всякой чепухе. А стоит мне робко заикнуться, что сон этот был важным, более того, на мой взгляд, пророческим и что нужно срочно обсудить его со священником, она едва из себя не выходит: ей, видите ли, тоже снился чудесный сон, вот только я прервал его на самом замечательном месте. Потом она, не переставая ворчать, поднимается, одевается и спускается в кухню, чтобы приняться за работу.
Я тоже уныло поднимаюсь и иду к небольшой нише в стене, где привык хранить документы, самые ценные для меня предметы, а также кое-какие книги и реестры. Все еще заспанными глазами нахожу тетрадку, в которую, еще во Флоренции, выписал из сборника Антонио Пуччи рассказы, стихи, поговорки и разные нравоучения, которые могут пригодиться в жизни, и, наконец, что еще полезнее, сонник, приписываемый теми, кто сведущ в этом более меня, великому пророку Даниилу. Сон еще свеж в моей памяти, и я хочу найти объяснение тому, что видел, пока воспоминания о нем не растаяли, словно снег на солнце. Видеть себя почти нагим означает бедность, ущерб. Женщина на сносях может сниться к чьей-либо смерти, но увидеть, как она разрешается от бремени, несомненно, к радости. Спокойное море, то есть отрада, сменяется бурей, то есть невзгодой, а мрачное небо и кроваво-красный цвет возвещают потери. Я хотел убежать, но не мог, – это помехи. И, наконец, дракон – символ одиночества, но может означать и прибыль. С этими снами мало что поймешь, один и тот же символ может иметь прямо противоположные значения. Заглянем и в календарь: это была двенадцатая ночь после новолуния, скоро полнолуние, а это значит, что явлено, сбудется. Все, что мне приснилось, непременно произойдет.
Я замечаю, что Лючия, которая вернулась, чтобы подкраситься и прибрать волосы, смотрит на меня, привалившись к дверному косяку и разинув рот. Похоже, я читал вслух, как привык с детства, и размышлять продолжил тоже вслух, а она все это услышала. Должно быть, теперь Лючия тоже слегка взволнована, но она быстро приходит в себя и обращается ко мне официально, как делает всегда, если хочет надо мной посмеяться: мессер Антонио ди сер Пьеро ди сер Гвидо ди Микеле да Винчи, ты что, с ума сошел? Конечно же, это вещий сон, зеленый дракон на красном фоне – это герб нашего гонфалоне, то есть Флоренции, жаждущей поглотить все наше имущество, вытряся с нас подати, что мы должны будем уплатить по кадастру, стоит мне только невнимательно заполнить декларацию! Потом ее голос смягчается, становится более серьезным, мол, не следует так волноваться, иногда нам снятся странные, беспокойные сны, потому что сердце наше в смятении, и она знает, что тревожит меня в эти дни. Она ведь тоже читала записку от нашего сына Пьеро, с которым мы хотели вместе отпраздновать Пальмовое воскресенье: он сообщает, что не успеет в Винчи до Всенощной. Он выедет по виа ди Санта-Лючия, через перевал, над которым высится башня Сант-Аллучо, и умолял меня дождаться его внизу, у маслодавильни в Анкиано, поскольку ему нужно сообщить мне кое-что важное, прежде чем он окажется в Винчи.
Возможно, так и есть, Лючия права, я просто переживаю из-за Пьеро, который упорно продолжает жить и работать во Флоренции, по-прежнему холостой, и это в двадцать шесть, хотя ему давно пора выбрать себе жену и подарить нам внуков. Возможно, я слегка притомился, и, безусловно, немного состарился. Лучше оставить эти мысли и постараться беззаботно провести воскресенье с другими детьми, Франческо, Виолантой и ее мужем, этим дураком Симоне. А к вечеру я в одиночестве прогуляюсь до маслодавильни и подожду там Пьеро.
Но почему в моих снах все время появляется море? Не потому ли, что именно на море разворачивалась самая беспокойная и богатая на приключения моя первая жизнь? Казалось, судьба с самого детства уготовила мне следовать путем моей семьи, перебравшейся из Винчи во Флоренцию. Для нашего захолустья момент был благоприятным. Черная смерть выкосила половину населения города, а с ней – и гордыню выжившей половины, которой теперь нужен был приток новых людей, чтобы вернуться к жизни, работе, посещению лавок и контор. Мой отец вместе со своим старшим братом Джованни стал гражданином Флоренции,