Карла Мадейра – Реки жизни (страница 2)

Далва же хотела этого ребенка больше всего на свете. Она думала о нем, говорила о нем, прикладывала руки к животу. То колыбелька, то выкройки детских вещичек, то продолжительные ванны, когда она разглядывала собственный пупок. Вечерами она негромко напевала, как делают взрослые, стараясь очаровать детей. Она стала избегать близости с Венансиу, боясь навредить ребенку, больше смотрела в зеркало, чем в глаза мужу, таким образом взращивая в нем глубочайшее убеждение, что в ее животе растет воришка, который навсегда отберет у него женщину всей его жизни.

Сумасшествие начинается словно болезнь, из зернышка. Разрастается, клеточка за клеточкой заполняя все, разрушает здоровье, обрывая жизнь того, кто не находит в себе сил остановить губительные мысли, порождающие самые жуткие глубины ада. Мысль, гуляющая на свободе, настойчивая и горькая, творит и предвещает беду, она жестока и деструктивна.

В тот день Венансиу собирался уйти из дома пораньше, он уже был у ворот, когда почувствовал позыв к мочеиспусканию. Впоследствии воспоминания об этом моменте, когда он решил вернуться, ввергали его в безутешное отчаяние. Мальчик родился утром, и, когда Венансиу вошел в комнату, Далва протягивала младенцу грудь. Увидев эту картину, Венансиу почувствовал боль неверности, предательство, затылок словно раскололся – он едва не потерял сознание. Далва вкладывала младенцу в рот сосок – сосок, который принадлежал только Венансиу, сосок, торчащий и набухший, готовый к ласкам, но возбужденный не им.

Рот малыша жадно искал полную, упругую грудь, желая сосать, глотать, еще ничего толком не умея. Ареола соска съеживалась в маленьком ротике. Далва отдалась материнскому чувству, самой трогательной в мире нежности. Этот трепетный момент буквально толкнул Венансиу в какое-то абсурдное безумие. Он вырвал мальчика из рук жены и далеко отшвырнул, а потом начал бить Далву. Бил, и бил, и бил. Избил.

Глава 4

Боль.

Глава 5

С болью пришла тишина. Тяжелая, отравляющая. Неподвижная. Тишина, подобная осколкам стекла, распарывающим плоть изнутри. Отчаяние, и ничего впереди. Далва перестала разговаривать с Венансиу. Перестала на него смотреть, не считала его человеком, не замечала его. Никакой реакции на его присутствие. Никакой реакции на его слезы, на голодовку, на угрозы прекратить мыться или покончить жизнь самоубийством – даже на то, когда он, озлобившись, плюнул ей в лицо и, стиснув ее, поклялся смертью, что опять будет ее избивать, едва живой и сломленный тем, что уже нельзя было исправить. Ничто не помогало. Он умолял, искренне, но Далва даже не взглянула на него – прощение было невозможным.

В первые недели после трагедии Далва не ела, не пила, не включала свет – каждый день она понемногу умирала. После недолгого визита матери она незаметно ушла из дома. Венансиу впал в отчаяние – вернулась Далва только на закате следующего дня. Теперь она стала уходить из дома каждое утро. Ступала медленно, исхудавшая, плечи опущены, она словно сдалась. Никто не знал, куда она ходит. В самый грустный момент вечера, когда вселенская тоска сжимает сердце, Далва возвращалась домой. Говорят, что тоска этого мгновения сидит глубоко в каждом из нас, встроенная в нас тысячи лет назад. Эта тоска родилась из бесконечного страха перед закатом, в час, когда женщины не знали, вернутся ли с охоты их мужчины. Часто и не возвращались. В час, когда мужчины, возвращаясь с охоты, не знали, найдут ли живыми своих женщин. Часто и не находили. Терять любовь – словно выгорать изнутри, это некое воспоминание нашего тела, которое пробуждается, когда закат окрашивает небо в красный цвет. Для тех, кто, однажды познав любовь, стал одинок, конец дня – самое грустное время. Именно в это время Далва и возвращалась домой.

Далва жила рядом с Домом Ману, городским борделем, и каждый день проходила мимо двери этого заведения. В тени находилось крыльцо, и на нем всегда отдыхали несколько женщин: некоторые из них, полуодетые, лежали на прохладном полу, некоторые висли на низком ограждении, разморенные и ленивые после веселой ночки, – спасались от дневной жары и дремоты.

С другой стороны улицы узкий тротуар был залит ослепительным солнечным светом, ярким, горячим, поджаривающим всех, кто там проходил, но именно здесь наблюдалось самое оживленное движение. Мало кто решался ходить по теневой стороне, ведь тогда нужно было практически зайти в Дом Ману, а днем ханжеская стыдливость подсказывала людям, что следует избегать фривольностей. Логика говорила о том, что благоразумнее выбрать солнечную сторону улицы: дабы не быть узнанным, не узреть грех так близко, не почувствовать желание в неурочный час, не испытать страх заразиться, не увидеть шлюх на расстоянии вытянутой руки, словно они и не люди вовсе.

Была и еще одна причина, по которой тенистый тротуар возле борделя почти всегда оставался пустынным – страх стать объектом насмешек, ведь когда шлюхи собираются вместе, они становятся смелыми, игривыми, говорят громко и, находясь в состоянии праздного безделья, потешаются над рассеянными прохожими. Это веселит девушек больше, чем блаженство бессонных ночей.

Если зевакой оказывалась какая-нибудь святоша, издевательства становились еще злее. Шлюхи и монашки не сходились ни в основополагающих принципах, ни в конечных целях. Шлюхи считали, что для Бога достаточно сохранить чистым сердце, а остальные части тела можно и осквернить. Монашки же считали, что любое надругательство над телом загрязняет и сердце. Святая, вечная борьба.

Но Далву нельзя было спутать с монашкой, хоть люди и подозревали, что она искала какую-нибудь церквушку, чтобы облегчить свое тяжелое бремя. Казалось, шлюхи знают о ее боли. Каждый день она проходила мимо, и они видели, что живой дух покинул ее плоть, женщины замолкали, задумывались о себе. Печаль Далвы эхом отдавалась в душной тишине, наполненной запахами, окружавшими каждую из этих женщин.

Далва никогда не смотрела на крыльцо перед Домом Ману. Она проходила мимо с высоко поднятой головой, глядя вперед, но не из чувства гордости и не из-за того, что порицала этих женщин, – она просто шла, ничего не видя вокруг себя. Тяжело несла свое горе, и казалось, что ее занимает только это. Шлюхи понимали, что лучше не бередить кровоточащую рану, они знали это по собственному опыту. В конце дня, когда Далва возвращалась, некоторым особо наблюдательным дамам могло показаться, что взгляд ее становился более безмятежным, но на самом деле никто ничего не замечал.

Все, что шлюхи знали о Далве и Венансиу, – лишь отрывочные, туманные сведения, передававшиеся из уст в уста. История любви этих людей, многократно пересказанная, постоянно менялась в зависимости от того, как ее преподносили. Женщины мечтали все вместе. Некоторые помнили, как влюбленные Далва и Венансиу гуляли по городу. Помнили о том, что легко могли бы выкинуть из головы после стольких лет существования в борделе, ведь им всегда хотелось испытать такую же любовь. Любовь, о которой пишут в дешевых романах, – кто бы отказался? Любовь, которой не бывает ни у шлюх, ни у монашек, и тем более у тех, кто влачит жалкое существование, пребывая в уверенности, что нужно выбирать одно из двух.

Перед лицом любви некоторые шлюхи и впрямь испытывают желание родиться заново, словно у них никогда и не было права на любовь. Такие женщины и обращали внимание на страсть Далвы и Венансиу. Например, они замечали, как Далва и Венансиу ели свежие булочки в пекарне. Она обжигалась так изящно, будто собирала цветы, а он покрывал ее влажными поцелуями, как ребенка. Они запомнили те моменты, когда Далва и Венансиу попали под дождь, и те, когда поправляли друг другу нижнее белье на виду у всех, – мир просто не существовал для этих двоих. Они все делали вместе: ходили за покупками, решали мелкие проблемы, гуляли, домашние хлопоты превращались в любовные игры. Все это было настолько красиво, насколько и невыносимо. Такое вызывающее счастье негуманно по отношению к чужому одиночеству. Кто мог поверить в подобную любовь? Чтобы никто и никогда не осмелился подумать, что именно жизнь вдохновляет писать дешевые любовные романы, судьба всегда готова довести нас до трагедии, рано или поздно она яростно проявит свою жадность: чрезмерное счастье – неоплатный долг. И по счетам все равно придется платить.

Мало кто из шлюх хранил воспоминания, мало кто из них говорил об этом. А тишина, подобно катализатору, давала все шансы размечтаться. Как же случилось, что такая любовь превратилась в боль? Никто не мог объяснить, но все уважали печаль этой алхимии – судьба не допустит насмешек. Далва проходила мимо, а шлюхи продолжали мечтать о любви.

Глава 6

Когда Люси помешалась на Венансиу, она еще ничего о нем не знала. Ни кто он, ни откуда, есть ли у него жена или семья. Это не имело значения. Для нее история Венансиу началась именно в тот день, когда она возжелала его, – тогда он и родился. В маленьком городке сложно поверить, что кто-либо не замечает, как меняется мир вокруг. Что существуют другие мужчины. Существуют, но не для Люси, которая думала только о себе. Она знала, чего хочет, и этого желания было для нее достаточно: «Думаешь, я сосу палец, когда мне хочется съесть гуаву?» – спрашивала она, эротично облизывая пальцы, демонстрируя всем находившимся поблизости, на что способен ее рот.